Наконец встречным потоком лодку выбросило на отмель. Я облегченно вздохнул. «Мои крестники», дрожащие от страха и холода, поглядывали на меня исподлобья. На одном из них был повязан патронташ.
Лодка, изуродованная, с развороченной кормой и расщепленным днищем, валялась у ног.
— Как же подорвались-то хлопцы? Мин здесь нету…
Только вечером, когда ребята отогрелись и пришли в себя, я узнал подробности.
Два брата Николай и Петр Комлевы — сыновья одного районного работника много раз слышали от старших о ловле рыбы взрывчаткой. Вот и решили попробовать сами. Взяли у папаши несколько банок дымного пороху, ружье и убежали на реку. Решили подорвать Кошевую яму.
Заполнили порохом половину противогазной банки, подожгли шнур и бросили в воду с лодки. Банка не утонула, а сразу же течением прибилась к лодке. Петя изо всех сил налегал на весло, но лодка его не слушалась. Она неслась, как бешеная лошадь, сужая с каждым витком спираль и приближаясь к центру вертуна. За ней неотступно следовала самодельная мина. Бикфордов шнур сердито шипел, выпуская стремительную синеватую струйку. Коля выхватил у Пети весло, он расшвыривал им воду с правого и левого борта, чтоб отогнать банку, но лодка накрыла днищем воронку вертуна и крутилась волчком на одном месте. Банка нырнула под корму, слегка царапнув дерево.
— Ложись! — крикнул Коля и плашмя плюхнулся в ноги брату.
Почти одновременно раздался оглушительный взрыв. Лодка вздыбилась и накрыла ребят.
…Сейчас Коля и Петя наперебой рассказывали о своих злоключениях, стараясь показать себя героями во всей этой истории. Слушая их, не мог не злиться, и я едва сдерживался, чтобы не отхлестать этих стрекулистов.
— Чем же вы хвастаетесь? — спросил я парней. — Уничтожаете рыбу взрывчаткой, губите молодь? Ладно еще благополучно кончилось, могло покорежить не лодку, а вас.
— Отец все время так делает, и ничего, — ответил Коля. — Каждое воскресенье по мешку рыбы вывозит.
Кровь ударила мне в голову.
— Плохой человек ваш отец, вот что я вам скажу, — повысил я голос.
— А вам что, рыбы жалко? Сколько ее в речке-то? — попробовал за отца заступиться Петя.
— Сопляки вы этакие! — рассвирепел я. — Выпороть вас хорошенько надо, чтоб впредь не повадно было и близко к речке подходить. А отца вашего — под суд за вредительство. Такие, как он, Кошевую яму запакостили, ее рыба теперь стороной обходить будет.
Я вышел из избушки, не стал больше говорить ничего.
Солнце бросало тени и краем уже зацепилось за горизонт. Кошевая яма по-прежнему бурлила, но казалась вымершей. Не слышно рыбьих всплесков. А ведь обычно мелкой рыбешки здесь полно, особенно в устье Кошевой речки и у берега.
За час до темноты я избороздил блесной Кошевую яму вдоль и поперек, сменил десяток блесен, пускал их поверху, в полводы и вел по самому дну. Но ни одной поклевки.
«Рыба ушла. Ах, черти, испортили мне весь отпуск», — вздохнул я.
Забросил блесну в последний раз, и вдруг она зацепилась за что-то, будто рванула крупная рыба. Вытянул… вижу, охотничье ружье. Это было прекрасное двуствольное штучное ружье отечественного производства.
Утром, увидев мою находку, ребята от радости запрыгали, зашумели.
— Дядя, мы ваши двойные должники, — сказал мне возбужденный Коля. — За то, что спасли ружье, мы заплатим из своих сбережений.
— Ружье отдам только вашему отцу, — ответил я. — А теперь марш домой.
Мне оставаться у Кошевой ямы не было смысла. Собрав вещи, на попутной машине мы с ребятами выехали в Семигорск.
В лесу гулко прокатился выстрел.
«Ага. Вот он», — Василий Горохов свернул с дороги и чуть не бегом направился в сторону выстрела. Ветки деревьев хлестали по лицу, цеплялись за одежду, но он не обращал внимания на это. В редком осиннике Василий заметил спину колхозного конюха Лаптева.
— Стой! — крикнул Горохов. — Сто-о-ой!
Лаптев испуганно метнулся в сторону и побежал в глубь осинника.
— Сто-ой! Не уйдешь! Василий кинулся вдогонку. Споткнулся о поваленное дерево, упал, но живо поднялся и едва не вскрикнул от боли в колене. Острый сучок разорвал штанину, по ноге стекала кровь. Треск веток впереди быстро затих. Ушел… Теперь его, конечно, не найти. Лес огромный.
Морщась от боли, Горохов сделал несколько шагов и остановился. В десяти метрах от него что-то судорожно забилось: темное, большое. Василий, прихрамывая, направился к этому месту. В траве лежала забрызганная кровью дикая коза. Она попыталась подняться и не смогла.
«Так вот в кого стрелял мерзавец!» Ну, сегодня уж он ему не простит, припрет к стенке…
Василий ненавидел этого человека. Есть в нем что-то такое, что сразу вызывает неприязнь. На людей никогда не смотрит, глаза вечно бегают по сторонам, говорит отрывисто, хрипло и обязательно с издевкой.
Как-то Горохов спросил:
— Ты что, Герасим, все с ружьем ходишь?
Лаптев метнул на него острый взгляд и тут же отвел свои маленькие колючие глаза в сторону.
— А тебе что за дело? Ты пока не инспектор.