— Ошибаешься. Меня утвердили общественным инспектором. Охота еще не разрешена, вот я и интересуюсь, для чего ты ружье таскаешь. Смотри — оштрафую тебя.
— Сначала застань, а потом говори. Начальник…
— Застану, — пообещал Василий.
Он был твердо уверен, что Лаптев браконьер, но доказать этого пока не мог. Не будешь же ходить за ним по пятам и подсматривать. Да и Герасим не такой простак. Во-первых, он не станет оповещать, что я-де пошел на охоту, которая сейчас еще не разрешена, а во-вторых, если заметит, что за ним кто-то следит, конечно, стрелять не будет.
И все-таки Герасим попался.
— Вот я и застал тебя, — сказал ему Горохов.
Лаптев, узнав голос Василия, вздрогнул, но тут же выпрямился и едко усмехнулся:
— Ой ли? Какой скорый. Кто-то ловит зайчишек, верно. А я при чем? Я зайца из петли вынимаю, отпустить хочу. Видишь, он еще живой. А может, петлю-то поставил ты?
Он нагнулся к зайцу, бившемуся в петле, и освободил его. Зверек заковылял в кусты.
— Вот так, Васька, — съехидничал Лаптев. — Докажи теперь. Свидетелей у тебя нет, в лесу мы одни.
Он насмешливо посмотрел на растерявшегося парня, вынул кисет и не торопясь принялся свертывать козью ножку. Лицо его помрачнело.
— Ты, Васька, брось за мной шпионить, добром говорю. Я твоих шуток не потерплю.
— Не пугай, не из пугливых. А безобразничать в лесу не дам, так и знай.
Горохов сердито сплюнул и пошел прочь. Ему было досадно: ловко обошелся с ним Лаптев. Да еще и высмеял. Но попадется, все равно попадется.
И Герасим попался во второй раз. Было это на озере. Василий, сам страстный охотник, просидел утреннюю зарю в тростниках, добыл пять уток, и так как птица почти перестала летать, решил выходить на берег. Все другие охотники, сколько их было на озере, тоже не стреляли. Заря кончилась. И только от небольшого островка, почти на середине озера, время от времени доносились выстрелы. Там кто-то устроился очень удачно: утки то и дело кружили над островком и садились на воду вблизи.
«Посмотрю, кто такой удачливый», — решил Василий. Островок лежал на пути. Подъезжая, Горохов увидел среди деревянных чучел десятка два битых уток. Они плавали вверх брюшками. Было тихо, и потому охотник не боялся, что птиц отнесет ветром.
— Эй, кто здесь охотится? — закричал Василий.
Из тростников выглянула ухмыляющаяся физиономия Лаптева.
— Я, паря, я. Аль не признал?
Горохов чуть притормозил лодку.
— Как не признать? Кто же, кроме браконьера, столько дичи истребит? Норму знаешь?
— Знаю, Васька, знаю: десяточек.
— А у тебя сколько? Десятка два, не меньше.
— Да ну? — искренне удивился Лаптев. — А я думал и десятка-то не наберется. Не грамотен, вот, значит, ошибочка и вышла. Больно уж птица хорошо идет. Так и валится к чучелам.
— Ошибочка? Вот на эту ошибочку мы протокольчик и составим. И свидетели найдутся. Придется тебе, Герасим, научиться считать до десяти, а тогда уж на охоту ходить.
Лаптев изобразил на лице сначала тревогу, а потом раскаяние.
— Васенька, голубчик, — запричитал он. — Не губи ты мою душу. Бес попутал. Прости меня грешного. Век буду за тебя бога молить… Пожалей, Васенька.
Горохов сначала удивился, но потом сообразил, что тот просто издевается над ним.
— Ну, довольно. Мы не в цирке. Не разыгрывай из себя шута.
Герасим хихикнул и вдруг заорал:
— Ты чего ко мне привязался, лешак? Сунься только, голову раздроблю. На озере охотничают многие. Кто этих уток настрелял — неизвестно. Да подавись ты ими, окаянный.
Он яростно ударил веслом по воде и выгнал из тростника свой легкий челнок. Не обращая внимания на окрики Василия, Герасим поплыл к берегу. Парень попробовал догнать его, но где там.
Тяжелая лодка сразу же отстала от легкого челнока Лаптева. Так и ушел браконьер во второй раз от ответственности.
И вот третья встреча, опять в лесу. Подстрелил дикую козу. На этот раз он бы не ушел от Василия, не случись дурацкого падения.
Раненая коза билась в траве, пытаясь подняться. Горохов смотрел на нее и думал о том, как поступить. Оставить животное в лесу, наверняка погибнет: прикончат волки или вернется и добьет ее тот же Лаптев. Впрочем, вряд ли: он, кажется, порядком напуган.
Василий склонился над козой. Эх, была не была, надо попробовать. Он поднял ее, прижал к себе и понес. Нести было неудобно да еще мешало разбитое колено. Коза дергалась, хотела освободиться. Горохов сильнее прижимал ее к себе.
— Выйти бы только на дорогу, — сказал он вслух самому себе, — а там уже доберусь.
Вскоре деревья чуть расступились, и Василий вышел на проселочный тракт. Семь километров он прошел бы шутя за час. В армии приходилось делать марши и побыстрее. Но вот колено, кажется, разболелось не на шутку.
Горохов присел на пень, посмотрел на тропинку, убегающую за пригорок. Он хорошо знал здесь каждый кустик. После пригорка будет поляна, за ней снова лес, потом небольшое болото, и опять лес, потом поле. А там и деревня. Значит так: сейчас он спустится с пригорка, передохнет минуту и дальше. У поляны тоже… Василий поднялся и, припадая на больную ногу, зашагал.