Через широко раскрытые окна в темноту комнаты вливался свет луны. Мэри сидела на старинном стуле с высокой спинкой, молодой человек – у ее ног, положив голову ей на колени. Он курил сигарету, и в темноте светился красный уголек. Отвечая на ее вопросы, он рассказал, что его отец служил начальником полиции в одном из маленьких городков Австрии при канцлере Дольфусе[3] и жесткими мерами поддерживал порядок на вверенной ему территории даже в эти неспокойные времена. Когда после убийства маленького канцлера-крестьянина главой государства стал Шуш-нинг[4], твердость и решительность позволили ему сохранить свою должность. Он выступал за возвращение на престол эрцгерцога Отто, полагая, что только так можно уберечь Австрию, истинным патриотом которой был, от поглощения Германией, и за три последующих года стал злейшим врагом австрийских нацистов, всеми силами ограничивая их предательскую деятельность. В тот фатальный день, когда немецкие войска вошли в беззащитную маленькую страну, он покончил с собой, выстрелив в сердце. Юный Карл, его сын, тогда заканчивал университет. Он специализировался на искусствоведении, но собирался стать школьным учителем. В тот момент он ничего не мог сделать и, переполненный яростью, стоя в толпе, слушал речь Гитлера, которую тот произносил в Линце с балкона ратуши после триумфального въезда в город. Он слышал радостные крики австрийцев, приветствовавших своего завоевателя. Но этот энтузиазм скоро сменился разочарованием, и когда несколько смельчаков собрались вместе, чтобы создать тайное общество для борьбы с иностранным правлением всеми доступными средствами, у них нашлось много последователей. Среди них был и Карл. Они проводили секретные собрания, строили планы сопротивления, но, по существу, были мальчишками и понятия не имели, что о каждом их шаге, каждом их слове докладывалось в секретную полицию. Их всех арестовали в один день. Двоих расстреляли в назидание другим, остальных отправили в концентрационный лагерь. Карл сбежал через три месяца и благодаря удаче смог перейти через границу в итальянский Тироль. У него не было ни паспорта, ни других документов, их отобрали в концентрационном лагере, и он жил под страхом ареста. Его могли отправить в тюрьму, как бродягу, или депортировать в рейх, где ждало более суровое наказание.
– Если б мне хватило денег на покупку револьвера, я бы застрелился, как мой отец.
Он взял ее руку и положил себе на грудь.
– Выстрелил бы вот сюда, между четвертым и пятым ребрами, где сейчас твои пальцы.
– Не говори такого. – Мэри содрогнулась, отдернула руку.
Он безрадостно рассмеялся.
– Ты не знаешь, как часто я смотрел на Арно и гадал, сколь скоро наступит час, когда мне не останется ничего другого, как броситься в реку.
Мэри глубоко вздохнула. Судьба обошлась с ним так жестоко, что едва ли она смогла бы найти слова, чтобы утешить его. Он сжал ее руку.
– Не вздыхай, – в голосе слышалась нежность. – Я больше ни о чем не сожалею. Ради такой ночи можно пережить все.
Они замолчали. Мэри думала о его трагической истории. Выхода не было. Что она могла сделать? Дать ему денег? На какое-то время они бы ему помогли, но не более того. Он был романтической натурой, парил высоко над реалиями жизни, воспринимал их больше по книгам, чем исходя из собственного горького опыта, и скорее всего отказался бы брать у нее что-либо. Внезапно раздался крик петуха. И так пронзительно разорвал тишину, что Мэри вздрогнула. Убрала руку, которую сжимала его рука.
– Ты должен идти, дорогой.
– Еще нет, – воскликнул он. – Еще нет, любовь моя.
– Скоро заря.
– До зари еще так далеко. – Он поднялся на колени, обнял ее. – Я тебя обожаю.
Она высвободилась.
– Нет, тебе действительно пора идти. Уже так поздно. Пожалуйста.
Она скорее почувствовала, чем увидела нежную улыбку, появившуюся на его губах. Он встал. Начал искать пиджак и ботинки, и она включила свет. Одевшись, он вновь заключил ее в объятия.
– Моя любимая, – прошептал он. – Ты меня осчастливила.
– Я рада.
– Теперь мне есть ради чего жить. Когда у меня ты, у меня есть все. Пусть будущее позаботится о себе. Жизнь не так и плоха. Что-нибудь да подвернется.
– Ты никогда не забудешь?
– Никогда.
Она потянулась губами к его губам.
– Тогда прощай.
– Прощай… до когда? – страстно спросил он.
Она вновь высвободилась.
– Прощай навсегда, дорогой. Я скоро уеду… полагаю, дня через три-четыре. – Оказалось, это непросто – сказать то, что должна. – Мы больше не сможем увидеться. Видишь ли, я не свободна.
– Ты замужем? Мне говорили, что ты вдова.
Она с легкостью могла солгать. Так и не поняла, что ее остановило. Она просто ушла от прямого ответа.
– Что, по-твоему, я подразумевала, сказав, что я не свободна? Говорю тебе, больше нам встретиться не удастся. Ты же не хочешь погубить мою жизнь, так?
– Но я должен вновь увидеть тебя. Или я умру.
– Дорогой, прояви благоразумие. Говорю тебе, это невозможно. Расставшись, мы расстанемся навсегда.
– Но я люблю тебя. А ты меня любишь?
