– В числе нескольких студентов я протестовал против объединения с Германией. Мы пытались организовать сопротивление. Глупость, конечно. Мы взялись за безнадежное дело. В результате двоих из нас застрелили, остальных отправили в концентрационный лагерь. Мне дали шесть месяцев, но я бежал и через горы перебрался в Италию.
– Как ужасно все это звучит.
Фраза получилась жалкой, неубедительной, но ничего другого она придумать не смогла. Его губы искривила ироничная улыбка.
– Я такой не один, знаете ли. Нас тысячи и тысячи, по всему миру. В любом случае, я свободен.
– И каковы ваши планы на будущее?
На его лице промелькнуло отчаяние, он уже собрался ответить, но нетерпеливо махнул рукой и рассмеялся.
– Не позволяйте мне думать об этом. Дайте возможность насладиться этими бесценными мгновениями. Ничего подобного со мной никогда не случалось. И я хочу вкусить это наслаждение в полной мере, чтобы потом, что бы со мной ни произошло, у меня остались воспоминания, которыми я всегда буду дорожить.
Мэри как-то странно взглянула на него, и у нее сложилось ощущение, что слышит она только гулкие удары своего сердца. Об этом самом она говорила Роули, заранее зная, что даст задний ход, если сложится так, что ее фантазии странным образом материализуются. Сложилось? Она почувствовала нарастающее возбуждение. Обычно Мэри воздерживалась от спиртного, и крепкое красное вино, которая она пила с ним за компанию, ударило в голову. Было что-то загадочно волнительное в том, что она сидела сейчас напротив этого молодого человека с трагическим лицом в огромной комнате, хранящей воспоминания минувших дней. Давно перевалило за полночь. В открытые окна вливался теплый, насыщенный ароматами цветов воздух. Мэри почувствовала несвойственное ей томление. Сердце, казалось, таяло в груди, тогда как кровь безумным потоком мчалась по венам. Она резко поднялась.
– Сейчас я покажу вам сад, а потом вы должны уйти.
Путь туда лежал через гостиную с фресками. Проходя через нее, он остановился, чтобы рассмотреть большой сундук, украшенный затейливой резьбой и рисунками, что стоял у стены, и тут заметил граммофон.
– Как странно видеть его здесь!
– Я иногда включаю его, когда сижу в саду.
– Позволите включить?
– Если хотите.
Он повернул выключатель. Так уж вышло, что на граммофоне стояла пластинка с вальсом Штрауса. Он вскрикнул от радости.
– Вена. Это один из наших любимых венских вальсов.
Он смотрел на нее сияющими глазами. Лицо его изменилось. Она почувствовала, что он хочет пригласить ее на танец, но от стеснения не решается заговорить.
Мэри улыбнулась.
– Вы умеете танцевать?
– Да. Умею. Я танцую лучше, чем играю на скрипке.
– Покажите мне.
Он обнял ее за талию в этой великолепной, пустой комнате глубокой ночью, и они закружились в вальсе под старомодную, очаровательную музыку венского композитора. Потом она взяла его за руку и повела в сад. Ярким днем он выглядел чуть лишенным внимания, покинутым, напоминая женщину, любимую многими, но подрастерявшую былую красоту, а вот при полной луне вызывал упоительный восторг своими аккуратно подстриженными вечнозелеными изгородями и древними деревьями, гротом и лужайками. Столетия унеслись прочь, и, гуляя по саду, Мэри ощущала, что живет в более юном, более свободном мире, где в большей мере следовали инстинктам и меньше задумывались о последствиях. И летний воздух благоухал белыми цветами ночи.
Они шли молча, рука в руке.
– Это так прекрасно, – наконец пробормотал он, – сердце просто разрывается от всей этой красоты. – Он процитировал бессмертную фразу Гете, в которой Фауст, наконец-то всем удовлетворенный, молит мгновение остановиться. – Должно быть, вы тут очень счастливы.
– Очень.
– Я рад. Вы – хорошая, добрая, великодушная. Вы заслуживаете счастья. Мне хочется верить, что у вас есть все, чего вы только желаете себе.
Она рассмеялась:
– Во всяком случае, у меня есть все, на что я имею право надеяться.
Он вздохнул.
– Я бы хотел умереть этой ночью. Такого чуда со мной больше никогда не случится. Я буду грезить об этом всю оставшуюся жизнь. Всегда буду помнить эту ночь, ваше очарование и это прекрасное место. Всегда буду думать, что вы – богиня на небесах, и буду молиться вам, словно вы – Мадонна.
Он поднес ее руку к губам и, неловко поклонившись, поцеловал. Она мягко прикоснулась к его лицу. Внезапно он упал на колени и поцеловал подол ее платья. А потом возбуждение захлестнуло ее. Она сжала его голову руками, подняла, поцеловала глаза, рот. В этом чувствовалось что-то важное и мистическое. Ничего подобного ранее она не испытывала. Ее сердце переполняла любящая доброта.
Он встал, страстно обнял ее. Ему было двадцать три. Он видел в ней уже не богиню, которой собирался молиться, а женщину, которой хотел обладать.
Они вернулись в затихший дом.
