Как только Нина ушла, Мэри вскочила и подошла к комоду, в одном из ящиков которого спрятала револьвер. Испугалась, что Нина нашла его, пока она крепко спала, и унесла. Ее муж, Сиро, мог сказать Нине, что из револьвера стреляли. Но револьвер лежал там, куда она его и положила. Дожидаясь кофе, Мэри обдумывала сложившуюся ситуацию. Она теперь понимала, почему Роули настоятельно советовал ей приехать на ленч. Конечно же, она должна вести себя совершенно естественно. И ради себя, и ради него. К Роули она питала безмерную благодарность. Он сохранял хладнокровие, он все продумывал. Кто бы мог подумать, что этот праздный гуляка обладал столь сильным характером? И что бы случилось, если бы он не нашелся, как им поступить, когда в самый опасный момент появился автомобиль с пьяными итальянцами? Мэри вздохнула. Возможно, он не самый полезный член общества, но настоящий друг. Тут двух мнений быть не могло.
Выпив кофе и приняв ванну, Мэри села к туалетному столику, чтобы накраситься. Теперь она чувствовала себя более уверенно. И, что удивительно, несмотря на ночные потрясения, выглядела она, как всегда. Весь этот ужас, все эти слезы не оставили следа на ее лице. Из зеркала на нее смотрела все та же красавица. Свежая кожа цвета меда, блестящие волосы, сверкающие глаза. Ее даже охватило легкое возбуждение: на ленче ей предстояло устроить небольшой спектакль, показать всем, в каком она превосходном настроении и как радуется жизни, чтобы после ее ухода все сказали, да, Мэри сегодня в отличной форме. Она забыла спросить Роули, принял ли он приглашение на этот ленч, но надеялась, что он там будет. Он бы поддержал ее одним своим присутствием.
Наконец приготовления закончились. Мэри последний раз оглядела себя в зеркале. Нина одарила ее ослепительной улыбкой.
– Синьора выглядит более прекрасной, чем когда бы то ни было.
– Ты не должна очень уж мне льстить, Нина.
– Но это правда. Крепкий сон пошел вам на пользу. Вы выглядите, как девушка.
Эткинсоны, американская чета предпо-жилого возраста, двадцатью годами раньше приобрели большую, роскошную виллу, когда-то принадлежавшую Медичи. Они коллекционировали мебель, картины, статуи эпохи Возрождения и за это время превратили виллу в настоящий музей. Эткинсоны славились гостеприимством и устраивали большие приемы. Когда дворецкий объявил о прибытии Мэри и она вошла в гостиную, где стояла старинная мебель, мадонны Дези-дерио да Сеттиньяно[7] и Сансовино[8], а стены украшали картины Перуджино[9] и Фи-липпино Липпи[10], большинство гостей уже собралось. Два лакея в ливреях кружили по гостиной. У одного на подносе стояли коктейли, у второго – закуски. Женщины прекрасно смотрелись в летних платьях, купленных в Париже, мужчины в легких костюмах выглядели расслабленными и довольными жизнью. Большие окна открывались в парк, украшенный огромными каменными вазами с цветами и тронутыми временем статуями периода барокко. Теплый июньский день, напоенный ароматами цветов воздух способствовал хорошему настроению, в котором пребывали что гости, что хозяева. Создавалось ощущение, что ни у кого нет ни малейшего повода для тревоги: всем хватало денег, все стремились хорошо провести время. Просто не верилось, что где-то могли голодать люди. В такой день жизнь казалась прекрасной и удивительной.
Войдя в гостиную, Мэри остро почувствовала общее настроение веселья и доброжелательности, которым ее встречали, и вот это наслаждение жизнью, царившее там в этот момент, шокировало ее, словно из прохлады узкой флорентийской улицы она вышла в горнило залитой солнцем площади. Сердце пронзила острая боль. Этот бедный юноша, который лежал сейчас с пулей в сердце под открытым небом на склоне высящегося над Арно холма. Но она заметила Роули, который смотрел на нее с другого конца гостиной, и вспомнила все, что он ей говорил. И он уже шел к ней. Гарольд Эткинсон, владелец виллы, симпатичный, седовласый, склонный к полноте мужчина, ценил женскую красоту и обожал по-отечески флиртовать с Мэри. Вот и теперь он надолго задержал ее руку в своей. А тут подоспел и Роули.
– Я как раз говорил этой девушке, что она прелестна, как картина, – повернулся к нему Эткинсон.
– Вы напрасно тратите время, дорогой мой. – Роули обаятельно улыбнулся. – С тем же успехом вы могли бы расточать комплименты статуе Свободы.
– Она вас отвергла, так?
– Полностью и окончательно.
– Я ее не виню.
– Дело в том, мистер Эткинсон, что я не люблю мальчиков. – Глаза Мэри плясали. – Мой опыт однозначно свидетельствует о том, что нет смысла даже говорить с мужчиной младше пятидесяти.
– Нам просто необходимо побеседовать на эту интересную тему, – кивнул Эткинсон. – Я чувствую, что у нас много общего.
И он отвернулся, чтобы пожать руку только что прибывшему гостю.
– Ты великолепна, – шепнул ей Роули. Одобрение, которое читалось в его глазах, подбодрило ее, но тем не менее она не смогла удержаться, чтобы не бросить на него испуганный, тревожный взгляд. – Держись. Думай о себе как об актрисе, играющей роль.
