Между тем, люди в Шаттери действительно готовились к празднику. На веревках висели гирляндами свежепостиранные праздничные одежды, которые должны были просохнуть к вечеру. Разносился вкусный запах горячего хлеба, у двери на кухню теснились в возбуждении несколько рослых разномастных собак, ожидая каких-то обрезков, которые им иногда выбрасывали. Две женщины мели двор, орудуя большими метлами на длинных, в рост человека черенках, поднимая пыль и поминутно разгоняя мельтешащих тут и там кур.
Буро огляделся в полном удовлетворении, потер руки, и вдруг вспомнил кое о чем.
— А свинью закололи? Уже обед, едрить вас демоны, а свинья не готовится! — заорал инспектор на весь двор, и к нему тут же подскочил эконом Прохор:
— Ваше Преподобие, сейчас все организуем, не извольте волноваться.
— Что вы, черти, организуете? Вечером будете сухари трескать! Давайте быстро… Где Геральт?
— Здесь я! Щас… — из столовой вышел лысый здоровяк, уже завязывающий за спиной кожаный мясницкий фартук. — Я собирался прямо после обеда колоть. Доесть не успел…
— Потом доешь… Давай. — буркнул Филипп, и повернулся к гостям. — Свиней у нас колет Геральт, в этом он мастер. Он и с другими тварями хорошо бы справился, но слава Богу, в основном приходится колоть свиней. Вообще красиво всё делает, сейчас сами и увидите.
Справившись с фартуком, Геральт взял в руки огромный двуручный меч, который ему уже откуда-то вынесли, и вместе с ним направился к свиному загону. Там по прежнему лежало две огромной продолговатой туши, все движения которых по большей части ограничивались пряданием ушей, когда на них садились мухи. Лишь изредка эти массивные животные приходили в движение, что бы подойти к лохани с кормом или перелечь с поправкой на движение солнца.
Геральт перешагнул через ограду, подошел к одной из туш, и недолго осмотрев её, взял меч острием вниз и поднял рукоять чуть выше головы, как всегда делают добивая противников лежащих на земле. Одна рука на рукояти, вторая на гарде, словно обнимая клинок.
Неожиданно и резко Геральт присел и обрушил меч вниз, под небольшим углом, так что полоса металла легко утонула в свиной туше. Зверь громко хрюкнул, встрепенулся на мгновение, и тут же вернулся в спокойное состояние, уже мертвый. Вторая свинья, лежащая рядом, кажется вообще ничего не заметила, продолжая свой безмятежный отдых.
— Прямо в сердце? Неплохо. — прокомментировал Кастор.
— А то, и никаких визгов… — ответил Филипп не без гордости.
Само празднование Элая должно было начаться вечером, на закате, и до этого времени Аполлос оказался совершенно свободен. Что бы потратить время, инквизитор решил прогуляться близ Шаттери, осмотреть окрестности, и насладиться уединением на природе.
Взгорье, на котором возвышалась крепость, позволяло обозревать окрестности со значительной высоты, раскрывая вид на кажущийся игрушечным Флаккелок, теснящие его шероховатые покровы лесов, ленточку тракта. В голубеющей дали, если приглядеться в нужном месте, можно было рассмотреть выступающие над лесом башни Армьенской крепости, а чуть дальше, искажая линию горизонта, слегка вздымалась гряда холмов, на которых находился Вокьюр. И над всем этим полотном величаво клубились исполинские массы облачных гор. Холодые голубовато-белые понизу, и согретые теплыми золотыми тонами на вершинах.
Молодой инквизитор шел вдоль по тропе, горизонтально тянущейся от Шаттери к соседней вершинке, чуть пониже. Там находилась обособленная буковая рощица с высокими стройными деревьями, сама напоминающая дивную зеленую цитадель. И именно туда направился Аполлос, заинтересованный к чему может вести дорожка. Чьё-то жилище, еще какая-то постройка, а может быть кладбище?
Под сенью буков Аполлос не обнаружил почти никакого подлеска, лишь невысокий травяной ковер, и крепкие ровные стволы, подобно природной колоннаде поддерживающие своды густых крон. Между тем тропка не исчезала здесь, а вилась дальше, обходя старые деревья и вздыбленные корни. Наконец, она покидала тенистую сень рощи сквозь щель между последними стволами и выбегала на залитую светом опушку. Здесь снова открывался вид на восточный простор, но при этом, благодаря стоящей за спиной роще, создавалось невероятное ощущение уединения и покоя. Словно ты паришь над землёй, со всеми населяющими её людьми, со всеми их грехами и проблемами. Аполлос еще подумал, что наверное так должен ощущать себя христианин, окончивший земную жизнь: вознестись и взирать на оставленный мир со своей высоты, где носятся вольные ветра и, возможно, тихо шелестят кроны девственного леса.
