Кучер слегка стегнул кнутом подручного мерина, потом достал спину и дальнего, воскликнул:
— Эх, матушка! Да кто ить без греха?
— Ты прав, Захарыч, — согласилась игуменья. — Один только бог безгрешен.
— Как энто Иисус сказал книжникам и фарисеям: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень!» — подхватил Мирон и, помолчав немного, добавил: — В распутницу, стало быть.
— О, да ты, оказывается, святое писание знаешь! — удивилась игуменья. — Грамотой владеешь?
— Как же! — Мирон приосанился. — Я и печатные буквы, как следовает. Даже скоропись и церковные, под титлами, без всякого затруднения. Да… Вот токо латынь не по зубам.
— В школе учился?
— Какой там, матушка! Не про нас была школа. Своим умом дошел, ради интересу. А теперя и почитываю иногда на досуге.
Дрожки поднялись на бугор, и внизу, у самой Кубани, показалась Краснодольская, окутанная густыми садами, среди которых пестрыми лоскутами проступали крыши домов. Впереди, по дороге, медленно шагал сгорбленный старичок в серьмяге[399], с котомкой[400] за плечами и суковатой палкой в руке. На голове — соломенная шляпа с обвислыми широкими полями. Игуменья ненароком поглядела на него.
— Нищий, что ли?
— Похоже, что нищий, — ответил Мирон и, помолчав, спросил: — А что, матушка, может, подвезем энтого старца? Видно, умаялся, еле ноги волочит.
Игуменья не успела возразить ему — в этот миг заяц перебежал дорогу. Мирон сорвал с головы ветхий картуз и, хлопнув им себя по колену, крикнул с досадой:
— Эк, чертова животина! Как помахал! Жаль, ружья нету.
Игуменья проводила зайца обеспокоенным взглядом, промолвила суеверно:
— Не к добру этот косой.
Старик, уступая дорогу, сошел на кочковатую обочину. Игуменья скользнула глазами по его запыленному рубищу, дырявым постолам. Их взгляды неожиданно встретились. Игуменья невольно съежилась, заметив, как путник уставился на нее застекленевшими, вытаращенными глазами. Она подтолкнула кучера локтем, шепнула:
— Гони!
Мирон хлестнул лошадей кнутом. Дрожки дернулись и, цокая осными тарелками о ступки колес, быстро покатили в станицу. Солнце зашло за свинцовую тучу. На просторное краснодольское поле, покрытое копнами хлеба, набежала тень. В лицо игуменьи дохнуло освежающей прохладой, но щеки ее не переставали пылать от духоты.
Дрожки въехали в улицу, и Мирон через некоторое время остановил лошадей у двора Бородули. Игуменья сошла с подножки. Ей навстречу выбежали собаки, подняли лай. Старый Бородуля отогнал псов и, тряся седою головой и утирая слезу, выкатившуюся из левого больного глаза, уставился на игуменью, прошамкал:
— Вам кого надобно?
Игуменья с опаской оглянулась, сказала тихо:
— Да вы что, Влас Пантелеймонович, не узнаете меня?
Бородуля поглядел на нее из-под руки, воскликнул:
— Да бишь! Это вы, матушка. Заезжайте, милости просим!
Еще раз прицыкнув на псов, он пошел открывать ворота, но игуменья остановила его.
— Я на одну минуту. — И снова оглянувшись, спросила: — Игната Власьевича не слышно?
Бородуля сильно закашлялся.
— Нет, матушка. Один я тут на весь двор.
— Ну, бог вам поможет, — сказала игуменья. — Всего найлучшего.
— Прощевайте, — глухим голосом ответил старик и опять надрывно закашлялся.
В монастыре игуменью встретили монахини земными и поясными поклонами и, осеняя себя крестами, разбрелись в разные стороны. Во дворе наступила прежняя немая тишина.
Через несколько минут в келью к игуменье явилась мать Иоанна в длинной черной мантии и, трижды сотворив крестное знамение, пропела:
— С благополучным возвращением, матушка. Да хранит вас бог!
— Что нового в монастыре? — спросила игуменья, прихорашиваясь перед вращающимся зеркалом, стоявшим на комоде.
— Ох, матушка! — тяжело вздохнула старуха, опускаясь в кресло. — Ангел помогает, а бес подстрекает… Беда да и только!
— Несчастье какое? — Игуменья повернула лицо в ее сторону, вспомнив вдруг о зайце, перебежавшем ей дорогу.
Мать Иоанна осушила платочком глаза, перекрестилась и сказала поспешно:
— Попутал, видно, бес сестер наших. На минувшей неделе все как одна явились к обедне в сатанинских красных платках и прямо-таки бунт подняли, скоромное в среду и пятницу стали есть. А иные, так те совсем беспутничали. К пастухам ночью через ограду лазили. Приносили от искусителей сало, колбасы, хлеб белый. Пыталась я наказать их, но куды там. И слушать меня не стали!
— Негодницы! — возмутилась игуменья. — Вот я им!
Старуха отдышалась и, понизив голос, добавила по секрету:
— А давеча слух до нас дошел, будто Хвостиков должен в наши края возвернуться скоро. Припугнула я сестер, что всыплет он за красные платки… Сейчас присмирели, просят меня заступиться за них и обещание дали денно и нощно молить бога об отпущении грехов.
— А еще что? — раздраженно спросила игуменья, присаживаясь на диван.
— Покуда все, матушка.
— Идите! — сказала игуменья. — Я позже позову вас.
Мать Иоанна покорно склонила голову, вышла из кельи. Утомленная поездкой, игуменья разделась и легла в постель.
Проснулась она только вечером. Вскоре к ней грузно ввалилась мать Сергия и, отвесив поклон, обеспокоенно сказала:
