— Матушка, вас хочет видеть какой-то странник. Давно уже дожидается.
Игуменья вздрогнула и с минуту не могла даже слова вымолвить. Наконец спросила с тревогой в голосе:
— Где же он?
— Здесь, матушка, в коридоре.
Игуменья быстро оделась, вытерла мокрым полотенцем лицо, поправила волосы.
— Зовите его.
Мать Сергия удалилась, и тотчас на пороге игуменья увидела того старика, который встретился на дороге: неподвижные, застекленевшие карие глаза, обросшее седой бородой каменное лицо, сгорбленная фигура. Старик держал в руке соломенную шляпу, и его длинные волосы ниспадали почти до плеч.
Узнав наконец, кто перед ней, игуменья в страхе откачнулась назад, вскрикнула:
— Боже мой! Отец! Неужели это ты? — Она бросилась ему на грудь и, обливаясь слезами, начала целовать его лицо, руки, приговаривать: — Я ведь знала, что ты вернулся. Мне сказали об этом в Екатеринодаре, и я приехала, чтобы встретить тебя!
Старик застыл как изваяние, и спазм, подступивший к горлу, совсем парализовал его речь. Он только зевал да глотал воздух и не мог вымолвить слова. Наконец, мало-помалу овладев собой, пробормотал с горечью:
— Так-то ты встретила отца! Проехала мимо, как чужая…
Игуменья помогла ему раздеться.
— Ты извини меня, отец, но я не узнала тебя, — сказала она, оправдываясь. — Ты так изменился за эти семь месяцев, так постарел. Да еще эта борода и усы… длинные волосы. Нищенское рубище.
— Э… дочка, — грустно протянул старик, опускаясь в кресло. — На чужбине, как в домовине[401]. Затосковал я там. Не рад был свету божьему. — Он указал на серьмягу, брезгливо скривил губы: — А хламида[402] эта от злых глаз, чтобы не опознали Меснянкина.
— Да, да! — вздохнула игуменья. — Здесь маскировка так необходима! Почему же ты не окликнул меня на дороге? — спросила игуменья.
— Не захотел при кучере, — ответил Меснянкин.
— Да, конечно, ты поступил благоразумно, — сказала игуменья. — Тебе придется жить у меня под видом странника.
Меснянкин обвел глазами келью и, задержав взгляд на большой групповой фотокарточке, висевшей на стене под стеклом в багетовой[403] раме, промолвил:
— А то у тебя Екатерина Любимовна Вербицкая со своими воспитанниками-казачатами? Хорошо, что она выстроила эту пустыньку[404]. Теперь у тебя есть где голову приклонить.
— Да, это моя спасительница!
— Не в ладах мы жили с нею, часто ссорились из-за пустяков, — раскаянно проговорил старик, уставив в пол свое волосатое неподвижное лицо.
— Я помню ваши раздоры, — посетовала игуменья. — Как все глупо было!
— Да, не перед добром ссорились, — положив руки на подлокотники, сказал Меснянкин с тоскою в голосе. — А нынче все прахом пошло!..
— А Екатерина Любимовна в Крыму живет, у своей матери, — сообщила игуменья. — Ты ее там, случайно, не встречал?
— Нет, — устало прохрипел Меснянкин. — Не до нее было.
— А помнишь, как к ней ночью в спальню забрались воры и, требуя золото, порезали ее? — спросила игуменья.
— Ну как же, — протянул Меснянкин. — Это было в шестнадцатом году. Ей тогда около тридцати ран нанесли. Особенно ноги сильно изувечили. Она потом все время хромала. — Он помолчал минуту, затем спросил: — А ты как живешь?
— Кое-как перебиваюсь, — уныло ответила игуменья и, садясь на диван, многозначительно сказала: — Со дня на день ждем освобождения Кубани. Лишь бы только бог помог Улагаю. Тут в горах уже действует армия генерала Хвостикова!
— Слышал я о нем еще в пути, когда плыл с десантными войсками, — сказал Меснянкин.
— А не рановато ли ты приехал? — спросила игуменья.
— Разве ты не веришь в победу наших войск? — удивился Меснянкин.
— Вера в победу — это еще не победа, — ответила игуменья. — Меня очень встревожило сообщение о разгроме десанта генерала Черепова.
— Зато на улагаевском фронте дела идут хорошо, — заметил Меснянкин. — Не сегодня-завтра наши займут Тимашевскую. А когда Хвостиков выберется из гор и ударит по красным с тыла, дела пойдут еще лучше.
— Меня все чаще одолевают недобрые предчувствия, что мы стоим на краю гибели! — сказала игуменья.
Меснянкин остановил на ней осуждающий взгляд.
— Что ты, бог с тобой, Верочка! Англия и Америка никогда не оставят нас в беде. Я слышал самого Черчилля. А этот человек слов на ветер не бросает.
— А большевики на польском фронте уже к Варшаве подходят, — возразила игуменья.
— Ну и что из этого? — настаивал на своем Меснянкин. — Погоди немного, и все изменится к лучшему — с большевиками скоро будет покончено.
— Ах, папа! — простонала игуменья. — Сколько я уже жду и все напрасно!
Она закрыла лицо руками, и глаза ее наполнились слезами.
На дворе совсем уже рассвело. Игуменья проснулась от какого-то шума, который приближался, нарастал. Она вскочила с постели, бросилась к открытому окну, приподняла гардину. За монастырской оградой, по дороге, двигалась кавалерия красных.
«Никак отступают!» — подумала игуменья и почувствовала, с какой радостью встрепенулось сердце.
Прибежала мать Сергия, затем появились и мать Иоанна с Меснянкиным. Игуменья накинула мантию поверх подрясника, обула комнатные туфли.
