— Вот видишь, дочка, — сказал торжествующе Меснянкин. — Красные отступают.
— Да, да, вижу! — взволнованно отозвалась игуменья. — Наконец-то господь услышал наши молитвы.
К воротам монастыря подкатил легковой автомобиль, рядом с которым остановилось человек десять верховых казаков в черкесках, с красными лентами, нашитыми наискосок через черные папахи.
Увидев их, игуменья замахала руками на отца.
— Уходите, уходите от меня!
— Мы сейчас вас спрячем, Яков Николаевич! — беря старика под локоть, заспешила мать Сергия.
— Проводите его в библиотеку! — приказала игуменья.
— Они кого-то кличут, матушка, — указала мать Иоанна на окно. — Мирон к ним вышел.
Выпроводив всех из своей кельи, игуменья прикрыла дверь и опять заглянула в окно. Верховые въехали во двор.
Корягин поднялся на крыльцо монашеской обители, постучал в дверь. Вышла мать Иоанна, низко поклонилась.
— Что надобно, раб божий? — смиренно спросила она, мельком поглядывая на Воронова[405] — командира 3-й Отдельной казачьей кавбригады, стоявшего с бойцами под колокольней.
— Позовите игуменьшу, — сказал Корягин.
— Сейчас кликну, — ответила монахиня.
Минуты через две на крыльцо вышла игуменья.
— Я вас слушаю, Петр Владиславович!
— В гости к вам приехали, — сказал Корягин. — Принимайте. Незваные, да желанные.
«Только черт вам рад!» — подумала игуменья, однако поклонилась и с деланным радушием ответила:
— Милости просим.
Корягин окликнул Воронова и, когда тот подошел, спросил игуменью:
— Вы знаете этого человека?
— Нет, — ответила она тихо, бросив короткий взгляд на сабельный шрам, искажавший щеку, председателя ревкома.
Корягин познакомил ее с комбригом, поинтересовался:
— Как живете? Никто не тревожит вас?
— Пока тихо-мирно, — игуменья пожала плечами.
— Мы вот по какому делу, матушка, — разгладив черные усики, сказал Воронов. — Думаем тут, в вашем монастыре, одну воинскую часть разместить.
— Воля ваша, — покорно склонила голову игуменья. — Прикажете освободить часть обители?
— Нет, нет! — возразил Воронов. — Не надо. Мы люди не гордые — разместимся во дворе. Хлопцы не любят нежиться. У нас, казаков, обычай такой: где просторно, там и спать ложись.
— Как вам угодно, — сказала игуменья.
Оставив в монастыре две резервные казачьи сотни, 3-я Отдельная кавбригада двинулась дальше. Нескончаемым потоком тянулась конница по лесной дороге в Краснодольскую.
Воронов, словно впаянный в казачье скрипучее седло, лихо мчался на карем дончаке по обочине дороги, обгоняя пулеметные тачанки, верховых. По загорелому лицу текли извилистые струйки пота. Конь под ним екал селезенкой, фыркал и шел размашистой иноходью.
Легковая машина, оставив позади себя бригаду, въехала в станицу и направилась к ревкому. На улице молодайки и девчата вперемешку с парубками и ребятишками гонялись друг за дружкой с ведрами в руках, обливались водой, визжали и громко хохотали. Под ногами у них шныряли собаки, заливались лаем и хватали за штаны и юбки бегущих.
«Озорничают… — подумал Корягин. — Им и война нипочем…» Он попросил шофера остановить машину, окликнул:
— Галька, подойди на минуту!
Раскрасневшаяся Галина подбежала к нему и, с трудом переводя дыхание, спросила:
— Что, Петр Владиславович?
Корягин поманил ее пальцем. Галина прислонилась к борту машины.
— Василий Норкин просил тебя зайти к нему в больницу, — шепнул Корягин.
Галина зарделась еще сильнее, хотела что-то сказать, но девчата и хлопцы как оглашенные налетели на нее, окатили холодной водой, залив и всех сидящих в машине.
— А, чтоб вас черти забрали! — отфыркиваясь, вскрикнул шофер, включил мотор, и «фордик» с ревом понесся к ревкому.
Галина пустилась домой, вскочила в хату. Денисовна склеивала замазкой разбитую макотру[406], беседовала с Левицкой. Увидев мокрую дочь, она уронила макотру в подол, всплеснула руками:
— Вы только поглядите на нее. Чистая анчутка[407]!
Галина звонко засмеялась, нырнула в великую хату, начала переодеваться.
— Ось[408] Мироновна до тебя пришла, — обратилась к ней мать. — Просит, чтобы ты помогла ей написать письмо Виктору. Батько наш завтра поедет в Екатеринодар базарувать[409], а заодно повезет и письмо.
— Сейчас не могу, — сказала Галина. — Некогда мне… Часа через два сама приду к вам, тетя Паша.
— Это еще лучше, — промолвила Мироновна. — Я тоже спешу: хлеб надо вынимать из печки.
Галина показалась в дверях в праздничном голубом платье и коричневых туфлях на высоких каблуках. Денисовна удивленно вытаращилась на нее.
— Свят, свят! Чего это ты вырядилась в будень?
— Причина есть! — весело сказала Галина, повязывая голову косынкой.
Выскользнув из хаты, она задержалась в сенях, прислушалась. На улице уже стояла тишина. Лишь со стороны моста доносился какой-то неясный шум. Выйдя за калитку, Галина увидела въехавших в улицу верховых казаков с развевающимся красным знаменем.
«Куда это они? — подумала она и невольно остановилась, но, спохватившись, снова ускорила шаг. Мысли о Норкине будто подгоняли ее. — Зачем я ему понадобилась?» — гадала она, чувствуя, как все сильнее колотится сердце.
