Гусочка спустился со ступенек, двинулся в церковь. За ним, придерживая на боку шашку, устремился Молчун, последовали Хвостиков, Меснянкин, Бородуля и целая свита штабных офицеров и телохранителей. По одной стороне аллеи, ведущей от церковных ворот к паперти, стоял почетный караул из казаков-пластунов. Молчун подал им команду:
— На кра-ул!
Гусочка важно промаршировал по длинной дорожке — половику домашней выделки, поднялся на паперть.
Матяш не принимал участия в этой церемонии. Особенно досадно ему было на Молчуна, который взял на себя в этом жалком фарсе роль главного церемониймейстера. Неприятно было слышать, как сотник, обращаясь к станичникам, сказал:
— Господа казаки! Я предлагаю оказать почтение нашему новому атаману!
Все сняли головные уборы, начали креститься и падать на колени. Влас Пантелеймонович Бородуля вынес из церкви булаву и горсть свежей земли на подносе, обильно посыпал ею лысину станичного атамана и, шепелявя, обратился к нему:
— Господин атаман! Краснодольский сход доручил мне сказать тебе пару слов. — Он вытер слезившийся глаз и, расправив бороду, продолжал: — Мы уверены, что ты, Иван Герасимович, будешь разумно и справедливо править нашей станицей…
Гусочка поднял булаву и громко выкрикнул:
— Господа станичники! Вы все знаете, шо ето доверие дается не всякому, а токо заслуженным. Я не люблю, чтобы в станице творились всякие безобразия. У меня во всем будет строгий порядок: чин чина почитай. Большевики для меня — первейшие враги! И я с ними теперички поведу самую лютую боротьбу. Хай знают, на что способен Гусочка!
По толпе прокатился смех. Гусочка опомнился и замахал булавой:
— Ни-ни-ни, господа казаки, офицеры и енералы! Я не Гусочка, а Игнатчук! Ето супостат Калита так обстрамил мое доброе имя.
Смех нарастал по всей площади. Хвостиков насупил брови, поднял плеть:
— Молчать!
Смех оборвался. Наступила гробовая тишина.
Из церкви вынесли хоругви, иконы божьей матери, спасителя, Георгия Победоносца, медный сосуд, наполненный водой, зажгли на нем три свечи. Затрезвонили в колокола.
На паперть вышел отец Валерьян в новой ризе из голубой парчи с золотом, с крестом и евангелием в руках, а за ним появился и дьякон, мотая перед собой кадилом. Певчие разместились у стены.
После молебствия поп обратился к Гусочке и сказал:
— Брат мой! Иван Герасимович, ты как новоизбранный атаман нашей станицы ни на минуту не должен забывать о святом кресте Христове и вместе с нами, божьей церковью, готовить супротив супостатов крестный ход…
Гусочка чмокнул распятие. Отец Валерьян, окропив его святой водой, трижды осенил крестом, и на этом церемония закончилась.
Гусочка вызвал двух казаков к себе в кабинет и приказывающим тоном распорядился:
— Вот шо, хлопцы. Берите в каталажке Калиту — моего первостного ворога и у Комирней вылазки — в расход!
Казаки стояли в нерешительности.
— Ну! Вам шо сказано?
Казаки вышли из правления, вывели Калиту из подвала, усадили на подводу и, заняв места по бокам, поехали по набережной вдоль Кубани. Лошади бежали лениво, нехотя. Конвойный, держа винтовку перед собой на коленях, изредка косился на Калиту.
— Что ж ты молчишь, старый хрыч? — спросил он наконец. — Или, может быть, не знаешь, куда мы везем тебя?
— Знаю, — глухо буркнул Калита.
— Чего ж не просишься, чтобы мы ослобонили тебя на все четыре стороны? — прибавил казак, сидевший с левой стороны.
— Я не звык в ногах ползать, — с деланным хладнокровием ответил Калита. — Смерть так смерть. Все едино собачья жизнь, то и проче.
— Бач, який храбрый! — усмехнулся первый конвойный. — Житуха, хай даже собачья, лучше царской смерти.
— А хочешь, я тебе байку расскажу про собаку? — спросил Калита.
— Давай бреши!
— Ну так слухайте, — сказал Калита и начал неторопливо: — Перво-наперво бог сотворил собаку и положил ей двадцать годов жизни. Собака спросила у него: «Шо ж ты доручаешь делать мне в жизни?» Бог говорит: «Будешь человека стеречь и бегать у него на посылках». Собака возопила: «О боже! На что такая длинная жизнь при такой тяжкой работе?!» Бог сократил ей век наполовину. Потом он сотворил лошадь и положил ей сорок годов жизни. Як почула коняка, шо ей доручается делать в жизни, то замотала головой и каже: «Нет, не хочу так долго жить!» Бог уважил и ее просьбу… Потом он сотворил человека.
Калита умолк. Было уже совсем темно. Дорога шла среди густых кустарников. Станица осталась далеко позади. В тишине мерно постукивали конские копыта и жалобно скрипели колеса.
Конвойный, управлявший лошадьми, спросил нетерпеливо:
— А шо ж дальше?
Калита уселся поудобнее на продольной доске и, чувствуя близость своих карателей, продолжал рассказ:
— И положил, значит, бог человеку сорок годов жизни. Человек взмолился перед богом, упал на колени и попросил добавить ему веку. «Добре, — говорит бог, — есть у меня в запасе двадцать годов лошадиных и десять — собачьих. Бери их себе!» С той поры и живет человек сорок лет человеческой жизнью, двадцать — лошадиной и десять — собачьей.
Конвойные громко рассмеялись. Тот, что сидел справа от Калиты, хлопнул его по плечу
