Банкет закончился во втором часу ночи. Те, что еще держались на ногах, разбрелись по своим квартирам. Многие лежали на земле между столами. Одни бормотали что-то бессвязное, другие спали мертвецким сном и храпели на все лады.
Когда в станице установилась тишина, Аншамаха вывел из правленческой конюшни трех самых лучших лошадей: две запряг в бедарку[493], одну оседлал. Тем временем Перевертайло снял часового, стоявшего у двери в штаб, и проник в комнату, где помещался Тупалов. Тот еще не спал. Увидев Перевертайло, он оторопело приподнялся на локте и замер в постели.
— Я к вам с донесением, господин полковник, — тихо сказал Перевертайло, оглядываясь по сторонам.
— Давай! — ответил Тупалов.
Перевертайло подошел к кровати и, окинув взглядом окна, приложил палец к губам:
— Тс-с-с!
Тупалов сунул руку под подушку, но Перевертайло в мгновение ока оглушил его могучим кулаком.
В комнату вбежал Аншамаха. Вдвоем они связали руки начальнику штаба, заткнули рот тряпкой и завязали глаза башлыком[494].
Перевертайло поднял металлический ящик с секретными документами, вынес его во двор и установил на бедарку. Рядом с ящиком Аншамаха уложил Тупалова.
Ворота еще с вечера были широко раскрыты. Аншамаха вскочил на лошадь, Перевертайло сел в бедарку. Выехав на улицу, они помчались на северную окраину станицы. Заметив, что пристяжная и коренная идут в упряжке недружно, Аншамаха, ехавший позади бедарки, вырвался вперед. И кони теперь понеслись как стрелы.
Часовой, охранявший штаб со стороны улицы, во хмелю не сразу понял, что произошло, а когда раскумекал и стал палить в воздух, то было уже поздно.
Аншамаха припустил лошадь на полный ход, направляя ее на проселочную дорогу, что пролегала мимо общественного леса. Бедарка не отставала. А позади, в полутора верстах, с гиканьем и свистом широким фронтом неслась уже хвостиковская кавалерия…
Брезжил рассвет. С бугра Аншамаха и Перевертайло увидели, как вражеская конница, рассыпавшись по крас-нодольскому полю, пыталась взять их в кольцо. До леса, где держали оборону красноармейские части, оставалось около пяти верст. Лежавший в бедарке Тупалов очень мешал Перевертайло управлять лошадьми. Разведчики хотели уже покончить с ним, но в это время впереди показалась красная конница, скакавшая им навстречу. Одновременно открыла огонь и красноармейская батарея, заметившая вражескую погоню за бедаркой и всадником. Снаряды перелетали через беглецов и рвались далеко позади них, сметая хвостиковцев. Те поняли, что дальнейшее преследование бесполезно, и, повернув коней, ускакали в станицу.
Соловьев осторожно приоткрыл дверь кабинета секретаря областкома РКП(б). Черный, не присаживаясь, беседовал с каким-то высоким, стройным человеком, стоявшим спиной к выходу.
— Я не помешаю? — спросил комиссар, задерживаясь у порога.
— Наоборот, вы нам нужны, Геннадий Иннокентьевич, — ответил Черный.
Его собеседник обернулся, и Соловьев узнал в нем Орджоникидзе[495]. Это был слегка горбоносый, смуглолицый кавказец с густой смолисто-черной пышной шевелюрой, небольшими усами и темными выразительными глазами. Улыбнувшись, он крепко стиснул руку комиссара, лукаво прищурился и с горским акцентом сказал:
— Говорят, у страха глаза велики. Не ожидал я, что здесь дело дойдет до эвакуации. Это плохо, когда военные и местные власти создают панику у себя в тылу.
Соловьев развел руками:
— Приказ об эвакуации подписан по прямому указанию Реввоенсовета.
— Знаю, знаю, дорогой, — сказал Орджоникидзе, продолжая стоять у кресла. — Командующий и вы, конечно, в данном случае ни при чем. Товарищ Черный ввел меня в курс событий. Очевидно, в Реввоенсовете кое у кого нервы не в порядке.
— Мне кажется, дело не только в нервах, Григорий Константинович, — заметил Черный. — Там какая-то хроническая болезнь недоверия к людям и излишней подозрительности.
— Я, например, головой ручаюсь, что Балышеев ни в чем не виноват! — горячо заявил Соловьев. — Это честнейший большевик и прекрасный военный специалист.
— Вы садитесь, товарищи! — спохватился Черный.
Орджоникидзе и Соловьев заняли кресла, стоявшие у массивного письменного стола. Черный сел на свое место и сказал:
— Да, Балышеева обвиняют без всякого основания. Притом — чудовищно!
— А все-таки? — спросил Соловьев. — Я до сих пор толком не знаю, в чем конкретно он обвиняется.
— В неправильной дислокации 9-й Красной армии на территории Северного Кавказа, — ответил Черный. — А отсюда, мол, противник так успешно и захватил целый ряд районов на Кубани.
— Но при чем тут Балышеев? — возмутился Соловьев. — Разве это его одного вина? Если уж на то пошло, то в этом виноваты мы все!
