— Здорово сбрехал! Значит, ты теперь собачий срок доживаешь? Ну, мы тебе зараз укоротим его.
— Укоротить не диво, як шо собака не кусается, — сказал Калита и, неожиданно расправив плечи, так саданул наотмашь конвойных, что тех словно ветром сдуло. Пока они опамятовались и отыскали в темноте свои винтовки, Калита скрылся в кустарниках.
На церковной площади готовился банкет в честь взятия станицы Краснодольской хвостиковцами. Тут же была выстроена просторная палатка для Хвостикова и его приближенных. Стол, накрытый в ней, ломился от яств и бутылок. Солдаты и офицеры сооружали себе столы из досок и камней на открытом воздухе, устраивались кто как мог. Повсюду на площади горели факелы. Все уже были в сборе. Дирижер духового оркестра не спускал глаз с парадного крыльца правления.
И вот в широко распахнутых дверях показались Хвостиков со своей свитой, Гусочка и иностранцы. Оркестр грянул торжественный марш… Хвостиков, изрядно выпивший до банкета, пошатывался.
— Господа краснодольцы, солдаты и офицеры «армии возрождения России»! — пьяно закричал он, стоя на крыльце. — Мы собрались здесь, чтобы отметить восстановление законной власти в станице Краснодольской. Отныне с Советами тут покончено навсегда! Народом по-прежнему будет править атаман, избранный вами и помазанный на власть святой православной церковью.
Над площадью прокатилось троекратное «ура».
Гусочка стоял навытяжку, гордо окидывал взглядом орущих солдат, офицеров и краснодольских богачей.
И вдруг у самого уха атамана прозвучало три выстрела. Это Хвостиков, возвещая начало банкета, пальнул из браунинга в воздух и закричал:
— Гуляй, братцы!
Одновременно грохнули холостыми зарядами четыре пушки, установленные по углам площади. Гусочка присел с перепугу, съежился, потом глупо заулыбался и тоже выкрикнул:
— Гай шумит, хлопцы!
Хвостиков со своей свитой обосновался в палатке, которая сразу наполнилась шумом, галдежом, звоном стаканов.
Отец Валерьян пил меньше других и, налегая на закуску, с опаской поглядывал на пьяных.
— А вы чего, отче, отстаете? — спросил его Бородуля.
— Питие зело крепкое. Как бы все наше воинство не подверглось дьявольскому наваждению, — ответил отец Валерьян.
— Чепуха! — отмахнулся Бородуля.
Хвостиков, развалившись в кресле, повел осоловелыми глазами по собутыльникам, запел:
Генерал взял папиросу в зубы, толкнул Гусочку в плечо:
— Эй, ты! Как тебя? Огня!
Гусочка пошарил во внутреннем кармане черкески, выхватил зажигалку и, пошатываясь от опьянения, услужливо поднес огонек генералу. Хвостиков никак не мог попасть папиросой в горящий фитиль, бешено закричал:
— Что у тебя рука дрожит, собака? Кур крал, что ли?
— Никак нет, ваше превосходительство! — залепетал Гусочка. — Я сей мент припалю!
Он в страхе вытянул руку, наклонился вперед и, оступившись, ткнул зажигалку под самый нос генерала. Затрещали подпаленные усы. Хвостиков как ужаленный вскочил на ноги и, развернувшись, со всего плеча ахнул Гусочку в ухо так, что тот очутился под столом.
— Я тебе покажу, где раки зимуют! — разъярился генерал, выхватывая браунинг. — Где ты, голомозый[491]?
Но Гусочки уже не было в палатке. Не помня как, он выскочил из нее и метнулся за церковную ограду, крестясь и повторяя на бегу:
— Господи сусе! Господи сусе!
Бородуля подал Хвостикову коробку спичек. Тот закурил и успокоился. Отец Валерьян, напуганный гневной вспышкой генерала, облегченно вздохнул, перекрестился:
— Избави нас, господи, от всяких зол!
Пили и в штабе… Аншамаха внимательно наблюдал за всей этой дикой, разнузданной оргией. И дежурный по штабу, и часовые уже были навеселе. Время от времени к Аншамахе в конюшню наведывался Перевертайло, спрашивал:
— Как твои дела?
— Все в порядке! — отвечал Аншамаха. — Если… это самое… пойдет так и дальше, то мы выиграем.
Перевертайло снова отправился на площадь и, изображая из себя сильно подвыпившего, бродил между столами, пошатывался. Его больше всего интересовал Тупалов, и он следил за каждым шагом полковника. Тот почти не пил, но тщетно пытался уговорить штабистов воздерживаться от чрезмерного употребления спиртного. Его никто не слушал.
Вслед за Тупаловым, которого вызвал к себе Хвостиков, Перевертайло подошел к палатке, прислушался.
— Вот что, полковник, — сказал Хвостиков, выходя с Тупаловым из палатки, — я сейчас уезжаю в монастырь. Гулянку прекратишь в час или, в крайнем случае, в два часа ночи.
— Уже и так все пьяные, ваше превосходительство, — сказал Тупалов.
— Ничего, пусть повеселятся хлопцы! — махнул плетью Хвостиков. — Я и сам на сильном взводе. А ты?
— Я ничего, трезв, господин генерал.
— Молодец! — похвалил Хвостиков. — Итак, договорились. В два часа — шабаш[492]! А завтра с утра штаб переведешь в монастырь. Там безопасней.
