— Для полного разгрома врага нам нужны дополнительные резервы, мощный кулак, который смог бы выдержать любой натиск хорошо вышколенных офицерских и юнкерских полков Улагая.
— Не преувеличиваете ли вы опасность, товарищ командующий? — спросил Черный.
— Нисколько, Владимир Павлович, — возразил Левандовский. — К тому же в военном деле не столь страшно преувеличить опасность противника, сколь недооценить ее. Верно, Врангель просчитался. По данным нашей разведки, мобилизация в захваченных станицах и хуторах дала Улагаю жалкое пополнение. Люди призывных возрастов в большинстве уклоняются от службы в его армии…
— Вот видите! — сказал Черный и вытер платочком выбритую голову.
— Однако, — не спеша продолжал Левандовский, — это не значит, что враг слаб, ничтожен в своих силах. Нельзя забывать о том, что с Улагаем прибыло из Крыма немало белоказачьих офицеров. Каждая его часть полностью укомплектована офицерским составом, в любой момент может стать ядром новых формирований на территории Кубани. Нельзя также забывать и о том, что многие казаки сейчас заняли выжидательную позицию: они не идут к Улагаю, но и не вступают в нашу армию. Не исключена возможность, что в случае дальнейших успехов десантных войск эти «выжидатели» примкнут к десанту.
— Теперь этого уже не случится хотя бы потому, что наши войска ведут успешное наступление на польском фронте, — напомнил один из членов бюро областкома. — Этот факт не может не подействовать деморализующе на Врангеля, действующего в сговоре с польской шляхтой.
— Я не разделяю вашего оптимизма на этот счет, — сказал Левандовский. — Антанта постарается усилить войска Врангеля и на сей раз и живой силой, и военной техникой, как это она уже делала неоднократно, чтобы отвлечь силы Красной Армии с польского фронта. Если это случится, обстановка на Кубани ухудшится. Нам нельзя терять время. Разгром контрреволюции здесь ускорит победу над Польшей и над Врангелем.
— Ваши предложения? — спросил Орджоникидзе.
— Надо немедленно сконцентрировать все наши войска, имеющиеся на Кубани, против улагаевского десанта и армии Хвостикова, — ответил Левандовский.
— Я согласен с вами, Михаил Карлович! — сказал Орджоникидзе. — Именно этим мы должны заняться на данном совещании, товарищи, реально оценить все наши возможности и переходить в решительное наступление.
По залу пронесся одобрительный шум.
— Меня интересует численный состав 9-й армии, ее вооружение, наличие боеприпасов, продовольствия и фуража, — добавил Орджоникидзе.
Левандовский указал на карте размещение частей армии.
— 22-я стрелковая дивизия, — докладывал он, — расположена в районе Темрюка. В ней три стрелковые и одна кавалерийская бригады. Пять тысяч пятьсот штыков, четыреста пятьдесят сабель, сто шестьдесят шесть пулеметов, двадцать восемь легких и четыре тяжелых орудия.
Орджоникидзе внимательно следил за движением указки и торопливо записывал цифры в блокнот.
— 34-я стрелковая дивизия, — продолжал Левандовский, — находится на хвостиковском фронте под Армавиром. Она состоит из двух стрелковых и одной кавалерийской бригады. Насчитывает в своем составе три тысячи шестьсот восемьдесят три штыка, семьсот одну саблю, сто шестьдесят один пулемет и двадцать восемь легких орудий.
Затем командующий доложил, о численности десантной армии Улагая и армии Хвостикова, а также о размерах военных поставок этим армиям Англией и Америкой.
— Откуда у вас эти данные? — спросил Орджоникидзе.
— Разведка добыла, — ответил Левандовский. — Хвостикову оружие и боеприпасы доставляют через Грузию и Армению, а Улагаю — по Черному и Азовскому морям.
Орджоникидзе заглянул в свои записи.
— Итак, на Кубани действуют примерно двадцать тысяч вражеских солдат, — подсчитал он. — Давайте обсудим, товарищи, как нам лучше организовать силы для быстрейшего разгрома врага.
Заседание продолжалось.
Кто-то тихо постучал в наружную дверь дома Балышеевых. Екатерина Нестеровна растерянно посмотрела на часы. Стрелки показывали двенадцатый час ночи. Стук повторился, но уже громче, настойчивее. Екатерина Нестеровна отперла дверь и, увидев мужа, припала к его плечу, заплакала.
— Ну полно, полно, Катенька, — промолвил Назар Борисович, целуя ее. — Я дома, жив, зачем же плакать?
Он прошел в зал, заглянул в спальню, спросил:
— А где же Люба и Аннушка?
— На фронте, — подавленно ответила Екатерина Нестеровна.
Она не решалась сказать, что произошло с Любой, но по выражению ее лица Назар Борисович догадался о какой-то беде.
— Ты что-то скрываешь от меня, Катенька? — спросил он упавшим голосом.
Екатерина Нестеровна опустилась на стул, закрыла глаза руками.
— В больнице Люба, — вырвалось у нее из груди, и слезы потекли по щекам.
— Как в больнице? — встревоженно спросил Назар Борисович.
— С тяжелым ранением.
Назар Борисович ощутил вдруг такую слабость, что судорожно схватился за спинку кресла. В минуты самых тяжелых испытаний, которые выпадали на его долю в жизни, он не терял присутствия духа, а вот сейчас ему стоило огромных усилий скрыть от жены охватившее его отчаяние.
