Женька быстро взглянула на ее тонкую фигуру в растянутом шерстяном свитере и упрямо ответила:
– Рапорт же есть. В рапорте всё написано.
Пассажирка протянула руку:
– Хорошо. Давай свой рапорт! Что там от него осталось… Почитаем.
Женька нехотя достала измятый лист, разгладила его рукой и близоруко поднесла к глазам.
Написано было перьевой ручкой, рассыпчатым, щедрым почерком. Первая строка начиналась с переноса: «тящие в ночь поезда, уносящие сон на вокзале… Впрочем, знаю я, что и тогда не узнали бы вы – если б знали – почему мои речи резки в вечном дыме моей папиросы, – сколько темной и грозной тоски в голове моей светловолосой»[16].
Пассажирка перегнулась через плечо Евгении и посмотрела на листок.
– О! – воскликнула она, округлив рот, глаза и даже брови. – Моя объяснительная!
Женька прочла непонятный текст дважды и быстро перевернула листок, словно изобличая фокус. Обратная сторона была разлинована, нетвердые машинописные буквы информировали: «Биточки куриные. Солянка мясная. Бутерброды с сыром. Овощи сезонные».
– Что это?.. – растерянно спросила Женька, и листок повис в ее руке.
– Вот видишь? – рассмеялась пассажирка. – Невиновна! Ура и ура! И никакой полиции не надо.
Женька пыталась сообразить, что же ей делать теперь, как объяснить участковому утерю рапорта и куда деть надоевшую своей веселостью пассажирку. Вдруг она снова, как тогда, возле вагона, почувствовала прикосновение к своему плечу. Женька подняла глаза. Пассажирка отчего-то умиленно улыбалась ей.
– Ча-а-ю-у, – нараспев произнесла она. – Сначала чай, а потом, если очень надо, и твоего участкового позовем. Соглашайся!
Женька посмотрела себе под ноги: на полу, сквозь сошедшую краску, проглядывали глазки́ сосновых досок. Ей и в самом деле захотелось крепкого чая с лунной долькой лимона, захотелось забраться с ногами на стул, надышать в льдистой корке пятачок в пепельное небо и сидеть так до самой темноты, как бывало, когда ее еще не назначили взрослой.
Пока Женька, спрятавшись за дверцей шифоньера, стаскивала с себя нелепые пиджак и юбку, пассажирка самозабвенно рылась в своем саквояже.
– Знаешь, у меня есть одна волшебная аптечка. – Пассажирка положила на стол двухэтажную лакированную коробку. – Исцеляет от всех бед и даже… – Она подняла свой длинный, розовый на просвет указательный палец. – От ложных обвинений и изгнанья!
Девушка изобразила книксен и музыкально рассмеялась.
Женька переоделась в рыхлое вязаное платье, и черты ее лица сразу смягчились, словно подтаяли от печного тепла.
Гудела буржуйка. Свет за окном густел, набирая плотной синевы. В «аптечке» у пассажирки оказались шоколадные трюфели в расписанных акварелью фантиках, засахаренные лепестки фиалки, леденцы на пергаментной бумаге и ломкое шафрановое печенье. Девушка высыпала что-то из жестяной банки в закипевший чайник и надела на него свою шапочку.
Когда чай разлили по чашкам, в освещенной голой лампочкой комнате о́жил незнакомый, неуместный здесь аромат. Пахло осенним лесом, растертым в ладонях листом грецкого ореха, теплой землей и красными яблоками, что упали в кадку с дождевой водой.
Женька подумала, что именно так пахло бы в ее доме, живи она далеко отсюда. Там, где короткую зиму встречают с умилением, а под влажным белым снегом спит зеленая трава. Глядя на конфеты, она осторожно взяла из «аптечки» обломок печенья и отхлебнула чаю.
Пассажирка просалютовала ей своей чашкой:
– Теперь можно и познакомиться. Тебя ведь Женя зовут?
– Евгения Паллна, – торопливо дожевывая, ответила Женька.
– А меня можешь звать Люба, – снова рассмеялась пассажирка.
Женька посмотрела на девушку и подивилась тому, как это старомодное имя идет к ее серым глазам, бледным веснушкам на щеках и лбу, к мягким русым волосам, спрятанным за высокий ворот свитера так, что непонятно, какой они длины.
Ей хотелось расспросить пассажирку о том, что же произошло в поезде. Но, как это часто бывало, подготовленные фразы плотно набили рот, и Женя никак не могла протолкнуть их языком к выходу. Вместо этого она сказала:
– Участковому еще ехать. А уже темно.
Пассажирка всплеснула руками:
– Ну во-о-от… Так хорошо сидели… Да не доедет уже сюда твой участковый, – сказала она и начала разворачивать трюфель. – Попробуй вот эти! Я раздобыла их в Перу. Представь себе, вывески нет, указателя нет. Лавка тесная, темная, завалена черт знает чем. Хозяйка старая, как утес, седые волосы, черная шляпа, а руки молодые. Бобы какао она растирает сама, на каменных жерновах. И варит всё это в медном котле на огне. Я ей варежки свои подарила, а она мне – шоколад.
Но Женя поняла лишь первую фразу. Слова «лавка», «Перу», «жернова» слились для нее в один бессмысленный звук.
– Как это не доедет? Почему не доедет? – тупо спросила она.
Пассажирка положила конфету за щеку и закутала руки в рукава свитера, как в муфту.
– Так метель же, – кивнула она на окно.
