Только теперь Женя заметила, как на стекло бросаются и стекают вниз витые снежные струи. Она постучала в окно, словно пытаясь исправить изображение на экране. Никогда прежде она не ви-дела в этих местах настоящую метель. Здешние зимы были скучны и серы, снег ложился скупо, а сквозь прогалину в студенистом небе едва проглядывало неживое солнце. И оттого эта книжная, роскошная метель казалась бутафорской.
– Жень, сколько тебе? Лет пятнадцать-шестнадцать?
Женька кивнула.
Пассажирка прищурила один глаз и заглянула в свою чашку.
– А я в шестнадцать лет в археологическую экспедицию напросилась. Жили в палатках в пустыне, а рядом – развалины древнего города. Там, Жень, по ночам такое небо, знаешь… Смотрит на тебя, как живое. И слышно другие планеты: у кого там песчаные бури, у кого моря, у кого лес. Веришь?
Женька снова кивнула.
– И главное, чувствуешь, будто весь этот мир сделали для тебя одной. Вот прямо сделали и говорят: «На́, – говорят, – возьми, это тебе!» Было у тебя такое?
Женька покачала головой.
Пассажирка сгрызла леденец и начала рассказывать о вулканах, о черном песке, на который с шипением накатывают волны холодного океана, о тропах через молчаливую тундру, о маяках на скалистых островах и о глиняных городах на вершинах гор.
Женька слушала ее и видела, как на картинке настенного календаря оживает тихий бульвар. Загораются фонари, на прогулку выходят нарядные люди, в кинотеатре на углу открывается окошечко кассы, мороженщик выкатывает тележку «Пломбиры Мозеса» и подкручивает свои цирковые усы.
Там текла жизнь. Она была теплой, радостной, в ней не дрожали промерзшие рельсы, не пахло тошнотворным креозотом, а вместо немого треска рации там смеялись и говорили живые голоса.
Женька резко поднялась, выскочила в сенцы и распахнула входную дверь.
Она ступила на крыльцо, и яростный ветер, несущий мириады зазубренных снежинок, чуть не сбил ее с ног. Женька ухватилась за хлипкое перильце и задохнулась в клочьях пурги.
Прямо на нее неслась темнота.
Женька знала, сто́ит лишь отпустить перила, и пурга вырвет ее с корнем, поднимет над этим одиноким переездом с ослепшим от снега глазом семафора, над затерявшимся в степи поселком, над этими бесконечными рельсами и проглотит.
Она разжала пальцы.
Но метель закрутилась на месте, подобрала свои фалды и отпрянула.
Женька вскрикнула, сбежала со ступенек, споткнулась и упала в снег ничком. Барахтаясь, как в полынье, она поднялась – сначала на четвереньки, потом на ноги. Смахнула смерзшиеся волосы онемевшей от холода рукой и упрямо зашагала прочь от дома. Если догнать метель, вцепиться в ее подол и не отпускать, тогда всё закончится…
Входная дверь распахнулась будто бы в крике: «Куда-а-а?!» – и с треском ударилась о стену. Женька оглянулась.
В окнах сторожки что-то заискрилось, мигнуло, и свет погас.
Женька потопталась на месте и побежала назад. В сенцах она нащупала электрический щиток, заменила выбитые пробки и плечом толкнула дверь в комнату.
Пассажирка, зажмурившись от яркого света, стояла на стуле и прижимала к себе большой шелковый абажур со спутанной бахромой.
– Вот! – сказала она, покачав абажур на вытянутых руках. – Старинная вещь, а ты ее под кроватью держишь. Давай его пове… Да ты же в снегу вся!
Пассажирка спрыгнула на пол и начала стряхивать с Женьки облепивший ее снег. Затем она сдернула с кровати одеяло и укутала Женьку с головой. Заглянув к ней под ватный башлык, Люба тихо спросила:
– Ты что, насовсем хотела уйти?
Женя закрыла глаза. Из горла вырывался клёкот жестокого озноба, голова и плечи затряслись, а по спине поползли ледяные скарабеи.
Люба выпрямилась и сказала ясным голосом:
– Та-а-ак! – потом засновала между печкой и столом, то и дело ныряя в свой саквояж и болтая без пауз. – Только за провод потянула – и бац! Бенгальский огонь! Потом темнота. А я с абажуром стою, боюсь помять. Думала, быстренько прилажу, ты войдешь, а тут красота. Знаешь, я так люблю, когда свет прямо над столом. Тогда сразу понятно: «Вот мой дом, здесь меня любят».
Женька не шевелилась.
Пассажирка отставила чашку, над которой поднимался можжевеловый пар, взяла Женькину руку в свою и чуть сжала ей пальцы.
– Озябла совсем… Как же согреть тебя, человек?
Она решительно размотала кокон одеяла, сняла с крючка свое пальто «в елочку» и надела его на Женьку, оправила полы и подняла воротник.
– Только не застегнуть теперь, – улыбнулась пассажирка и потянула висящую на нитке пуговицу.
Женька положила голову на подушку, свернулась в клубок и спрятала нос за воротник этого чужого пальто.
Железная казенная кровать чуть присела на своих никелированных ножках, оторвалась от земли и закачалась, словно люлька, подвешенная к потолку. Быть может, ее раскачивала пассажирка? Нет, она сидела на стуле рядом с кроватью и шевелила губами, точно пела что-то.
Женька лежала в этой греющей зыбке и неглубоко – из страха, что она выдышит его весь, – вдыхала запах, неведомо как оказавшийся под воротником пальто «в елочку».
