Старые костяные фигурки со стуком перекатывались в деревянном чемоданчике, поторапливали. Он снова вспомнил, что у белого коня отломано ухо, а у черного ферзя глубокая царапина на спине, и отругал себя за невнимание к своим верным солдатам.
В дымке летнего утра он зашагал по мокрому после поливальной машины тротуару.
В мелких лужицах дрейфовали эскадры тополиного пуха. Из окон невысоких домов высовывались половинчатые фигуры, зевали и трясли вязаными половиками. Среди ржавых крыш блестела мансарда из кровельного железа, и по ней на полусогнутых лапах съезжали вороны, потом поднимались вразвалочку на конёк и снова съезжали вниз.
Он выбрал теневую сторону и пошел вдоль белокаменной галереи старинных торговых рядов.
Уличные продавцы расставляли ящики с надтреснутой от спелости вишней и бутыли с молоком, подписанные загадочными «Кор.», «Коз.» и «Овеч.». Старик в полосатом свитере дремал над банками с липовым медом. И казалось, не мед это вовсе, а солнечный свет, собранный на лугу у самого леса. Бородатый парень раскладывал леденцы на палочках, и их малиновые бочка́ тоже вбирали в себя солнце и словно становились от этого еще слаще.
Продавцы усмехались, глядя на нескладного подростка в допотопном пиджаке. А он сутулился под их взглядами и тренировал силу воли: сначала дела, потом война. Оплатить скучные коммунальные, купить хлеба и с чистой совестью отправиться в сквер, где за фанерными столами сидят, склонив головы над шахматными досками, его враги.
«О-о-о! Наш Наполеон пришел!» – воскликнет Палыч и протянет слабую после инсульта руку. Потом будет стоять рядом и на каждый ход Наполеона приговаривать: «Стратег! Большой стратег!»
Входя в здание почты, Наполеон вдруг почувствовал землистый, лесной запах дождя. Он с усилием, будто по колено в густом клейстере, сделал шаг.
Людей вокруг было мало, и все они стояли к нему затылками, а лица операторов почему-то были похожи на сургучные печати.
Левая рука онемела, Наполеон запрокинул голову и упал навзничь, прямо на стальную решетку, что всегда охотится на каблучки женских туфель.
Зашумела прили́вная волна голосов, кто-то подбежал и начал теребить его, словно выброшенного на берег тюлененка.
Врач скорой помощи, усталая сухопарая женщина, измерила Наполеону давление, пробежала взглядом по метке, пришитой на внутреннем кармане его пиджака, и зачем-то переспросила:
– Эпилептик?
Наполеон не ответил.
Сочувствующие и зеваки заволновались: «Эпилепсия у пацана», «Ох ты ж, божечки, молоденький какой!», «У моего дядьки двоюродного тоже такое было. Или нет, белая горячка у него была, ага», «А разве у них не должна пена изо рта?..», «Это же вам не бешенство!», «А что? Я в фильме видел…», «Где его родители? Почему такого ребенка одного отпустили?».
Когда скорая подъехала к Ваниному дому, врач обратилась к водителю:
– Костик, проводи мальчика до квартиры.
Ваня посмотрел на Костика, молодого плечистого парня, и тихо сказал:
– Не надо, я сам.
– Стесняется, – объяснил водитель врачу и завел мотор.
Возле подъезда разгружали фургончик с вещами новых жильцов. Пока Ваня поднимался по лестнице, его обгоняли сердитые грузчики с лимонным деревом в кадке, с расписной ширмой, с гигантским веером из перьев павлина, с мутным зеркалом в резной раме и гипсовым бюстом Сократа.
Наполеон считал про себя: «Третий этаж, тридцать третий этаж, триста тридцать третий…» Лестничные ступеньки проваливались под ногами, словно он шагал по фортепьянным клавишам.
Ваня заглянул в пролет: а вдруг их старинный доходный дом и правда вытянулся в высоту, набрав триста лишних этажей? Внизу стояла врач скорой помощи и, задрав голову, наблюдала, как Ванин рукав скользит по перилам.
На четвертом этаже в четырнадцатой квартире были распахнуты высокие двухстворчатые двери. У порога топтался грузчик со статуэткой крылатой Ники Самофракийской в руках и подзывал сиплым шепотом:
– Ефи-и-имы-ы-ыч… Ефимыч, подь сюда!
Невидимый Ефимыч откликнулся:
– Тебе сказали трумо таш-шить!
– Ефимыч, у этой бабы голова была?
– Откудава я знаю? Трумо таш-ши!
– Ефимыч, так поискать, может? Хозяйка ж лютовать будет.
Из темноты коридора вынырнула тонкая рука и выхватила у грузчика статуэтку.
– Если вы найдете ее голову, вам дадут Нобелевскую премию! – отчетливо и громко произнес красивый женский голос.
Ответственный за трюмо пожал плечами:
– Да на кой мне та премия? Лучше б выходной дали, а то набарахлитесь, а нам таскай!
В сумрачных глубинах квартиры разбилось что-то стеклянное.
Красивый женский голос продекламировал с надрывом:
– «Не для того ли я сюда приехал? Да разве слух мой к шуму не привык? Да разве не слыхал я львов рычанье? Не слышал, как бушующее море бесилось, словно разъяренный вепрь?»[17] О, варвары! Несите веник!
Наполеон поднялся на следующий этаж и на цыпочках вошел в квартиру. Стрекотание печатной машинки в бабушкиной комнате стихло.
– Ваня, ты вернулся? – крикнула бабушка.
– Нет.
– А гастроном открыт?
– Закрыт. Всё закрыто.
В дверном проеме появился высокий темный силуэт.
