Это был мамин запах. Точно такой, если уткнуться ей в шею и фыркать, щекоча, чтобы она рассмеялась и сказала: «Это не ребенок, а енот! Женька, а ну прекрати, у меня же руки в тесте!»
В печке покряхтывали горящие поленья, шуршала о стекла метель, и тихо качалась кровать-колыбель.
Женька уснула.
Как всегда, она увидела во сне тот больничный коридор.
Под арочными сводами шаркающие шаги стариков звучат торжественно. За столом – дежурная медсестра, над ее головой светится нимб от настольной лампы. Одним, выходящим в коридор, она молча кивает, другим кричит: «Рано, рано, возвращайтесь в палату!»
В палате к Женьке тянутся исколотые иглами капельниц сухие старушечьи руки: «Внученька, яблочко вымой, да и себе, себе тоже возьми. И конфеток вот возьми!» Женька, стесняясь, берет конфеты и в каморке кастелянши, где ей позволили ночевать, чтобы ухаживать за мамой, ссыпает их в лоток для хирургических инструментов…
За окнами сторожки слабеет пурга. Морозный рассвет дышит инеем.
Женька спит, а пассажирка продолжает держать ее ладонь в своей руке.
Женька спит и слышит, как стихают привычные лязгающие звуки. Больничный коридор опустел, палаты обезлюдели, меж каменных плит пробились любопытные травы с пушистыми головками, потолок просел, и сквозь прореху светит летнее солнце. В его луче вспархивают белые птицы и снова усаживаются на почерневшие балки.
Теперь это просто обветшалое, заросшее диким плющом здание. Прохожие, придерживая береты и шляпы, задирают головы вверх.
– Что здесь было?
– Кажется, госпиталь.
– И что, кто-то умер?
– Кажется, умер. Но это было очень, очень давно.
Женька проснулась от тихого, но настойчивого поскребывания. Комнату сторожки заливало ослепительное зимнее солнце.
Люба стояла у диванчика напротив кровати, пританцовывая от нетерпения. Увидев, что Женька открыла глаза, она театральным жестом сдернула со стены пыльный плюшевый коврик.
– Пада-ам-м!
Окно.
За ковриком скрывалось неизвестное Женьке окно. Отчего-то ненужное прежним жильцам, оно было накрепко заколочено фанерой.
Люба с довольным видом показала Женьке кочергу.
– Вот! Сковырнула доски, а там у вас такая красота! – И рукавом смела со стекла паутину.
Женька легко поднялась с кровати и подошла ближе.
За стеклом чуть подрагивала от тяжести снежной варежки еловая лапа. Радужно переливался под солнцем снег.
Женька прижалась носом к окну.
На ветке огромной осанистой ели сидела птица с голубой грудкой. Птица открыла было клюв, но передумала, вспушила свой перьевой воротничок и поглядела на Женьку.
Женька никак не могла вспомнить, была ли здесь эта ель раньше. А если не была, то откуда ей взяться? Не выросла же она за ночь.
Люба тем временем вытащила из своего бездонного саквояжа пассатижи и моток провода и, снова стоя на стуле, подвешивала шелковый, абрикосового цвета абажур.
– Знаешь что? – радостно сказала она. – Елка у нас есть? Есть. Снег есть? Еще какой! Цукаты для пирога найдем, абажур сейчас будет. Давай, Жень, Новый год справим, а?
Женька улыбнулась и потерлась носом о ворс пальто.
– Так ведь только второе декабря еще.
– О, ну и что же? – воскликнула Люба с высоты. – Кто нам указ? Хотим – и будет новый год, верно?
Женька улыбнулась снова и кивнула.
Вечером в чернильном, хрустком от морозца небе засветилась первая звезда и повисла над верхушкой заснеженной ели. На пышнотелые сугробы из новогоднего окна сторожки ложился свет.
И свет этот был теплым, совсем абрикосовым.
Вечером эта девчонка снова вышла из шкафа.
По лестничной площадке плыл золотистый свет. На пыльном оконном стекле проступили начерченные пальцем крестики-нолики. Нолики выиграли. В квартире номер шесть умолк молоток Дятла: в это время Дятел всегда прекращал стучать, чтобы заморить червячка.
Девчонка распахнула дверцу шкафа изнутри, крикнула в глубину: «Я ушла!» – сделала шаг наружу, но зацепилась за что-то своими подтяжками. Они резиново растянулись и втащили ее обратно. Девчонка чертыхнулась, повозилась, отстегнула себя от подтяжек и вышла, затворив скрипучие створки.
На ступеньках сидел долговязый человек лет пятнадцати и глядел на девчонку так обыкновенно, словно она появилась не из шкафа, а из трамвая, слегка прищемив сзади свои смешные полосатые штаны.
Девчонка сунула руки в карманы и спросила:
– И что? Разве плохая фамилия Нонсенс? Эдуард Нонсенс. А они мне говорят: «Не бывает такого!» А я им говорю: «Это моя пьеса, как хочу, так и назову!» Правда ведь?
Долговязый человек устало привалился к стене и ничего не ответил.
Впрочем, началось всё это с самого утра.
Сначала в полумраке прихожей он почистил щеткой свой толстоспинный шерстяной пиджак и рассовал по карманам всё необходимое: темные очки, телефон, квитанции за газ и свет, кошелек с одним отделением и стеклянный пузырек с таблетками. Потом, крепко держась за перила, спустился по лестнице, бережно прижимая к себе шахматную доску в холщовой сумке.
