«Что она на нем носит? Крестик? Подвеску с рунами? Якорь?»
Девчонка тоже разглядывала его. Отстраненно, по-музейному.
– А ты, конечно, нашел куда переехать. – Она собрала с подоконника крошки и положила их себе в карман. – Здесь этих монахов… И главное, все в черном. Ни одного в полоску или, там, в «гусиную лапку».
Ваня хотел сказать, что, будь его воля, он бросил бы школу и уехал куда-нибудь на остров Врангеля или в пустыню Гоби. Туда, где не придется объяснять, что с тобой, отчего это и что ты чувствуешь, валяясь в обмороке.
Но у Надин в кармане коротко крякнула утка. Она вытащила телефон и недовольно поджала губы:
– Да, мам… Да сейчас приду, не паникуй… В кладовке посмотри, в серой коробке. Сколько можно повторять? Где написано: «Болванки». Там все твои шляпы дурацкие лежат. Всё, я скоро.
Надин нахмурила брови.
– Офелию ей дали, во втором составе. А она уже заранее помешалась. Я ей, главное, говорю: «Мам, чего ты паникуешь? На сцену выйдешь, только если ваша главная Офелия ногу сломает или утопится». Она мне: «В Москве я пять лет четвертым грибом в третьем составе. А здесь сразу Гамлет!..» Ладно, пойду я. Мне с ней еще роль повторять.
Ваня заслонил дверной проем и сказал без особой надежды:
– Ты же у моей бабушки что-то хотела спросить.
Девчонка махнула рукой:
– В следующий раз. Если, конечно, вспомнишь меня.
Ванька, как брюзга-гардеробщик, сунул ей в руки пальто и ответил:
– Попробую.
Следующие дни были для Вани диковиннее, чем все его обрывистые сны. По вечерам Надин стучала по батарее и, не дождавшись ответа, уже стояла на пороге. В тапочках и со своей собственной новенькой шахматной доской.
Поначалу ее фигуры-новобранцы толклись на поле, мешали друг другу, отсиживались в окопах или попадали в окружение. Ванька снисходительно поправлял команды ее генерального штаба и жертвовал своими лучшими солдатами. Но, к его удивлению, девчонка быстро разобралась в стратегии и даже придумала свою собственную.
Она не читала шахматных статей и книг, что отправлял ей Наполеон. Зато научилась обходить с флангов, проскакивать под ногами разъяренных слонов и коней, простодушно рисковать и выводить своих пехотинцев из мясорубки беспощадного боя.
– Я пацифист! – говорила она, сидя на индейском коврике напротив Ваньки. – Я дойду к твоему королю и скажу: «За вас там люди умирают, а вы сидите! Совесть у вас есть?»
На что Ваня отвечал, незаметно уводя из-под огня ее ладью:
– Король тебе скажет: «Это не люди, а только пешки!»
– Ну и дурак твой король! – говорила Надин и сердито двигала свою ладью на место.
Ванька смеялся:
– Тоже аргумент.
Иногда заходила Елизавета Львовна, присаживалась на тахту и следила за их игрой. Наполеон обычно поддавался, но для маскировки сварливо требовал:
– Не подсказывай ей, ба!
– Я в ваших шашках не разумею, – отвечала Елизавета Львовна и тут же наклонялась к девчонке: – Твоего коня на эф-три сейчас слон затопчет.
Войска Надин отправили парламентера с просьбой о перемирии и перекусе.
На кухне, сомлев от горячего чая, она вдруг спросила у Елизаветы Львовны:
– А вы ведь в Афганистане[22] воевали, да?
Ванькина бабушка внимательно посмотрела на гостью и ответила:
– Мы не воевали, девочка, мы лечили.
– А вы не боялись?
Елизавета Львовна поправила ворот своей черной водолазки.
– Боялась. Боялась, что не хватит капельниц, катетеров, медикаментов. Боялась оказаться бесполезной, когда от тебя ждут помощи.
Елизавета Львовна замолчала и сидела – прямая, строгая пожилая женщина.
Разве расскажешь этим детям обо всем? Да и нужно ли им это? Зачем им знать, как в Кабуле молодые солдатики в линялой от свирепого солнца форме спрашивали, не привезла ли она конфет. Как сквозь щели раскаленных стен госпиталя ветер задувал песок. Ненавистный, обжигающий. Как тяжелораненые кричали: «Мама! Мама!» – и медсестры отвечали им: «Я здесь, сынок…»
Разве расскажешь этой уверенной в себе девочке со скобками на зубах о том, как после двух месяцев гула вертолетов, выжигающей душу усталости, крови и смертей получила из дома посылку, а в ней сласти, смешные письма друзей, кассеты с их голосами и любимой музыкой. И свитер, ярко-голубой, в снежинках. Уткнулась лицом в этот свитер и разревелась от досады: лучше бы зажимы хирургические прислали, шовный материал, иглы…
Или про то, как возвращалась из короткого отпуска и отец, подполковник медицинской службы, фронтовик, вдруг взял ее руки и поцеловал их. Как взрослой. Как равной.
Елизавета Львовна взглянула на тонкие, унизанные колечками пальцы Надин и сказала только:
– Война – грязное дело, девочка. Война уродлива. Она страшна еще и тем, что к ней привыкаешь, в нее начинаешь верить. А верить в войну нельзя. – Она смахнула со скатерти невидимые крошки. – И довольно об этом. Ты, кажется, хотела у меня проконсультироваться?
Надин снова пригладила волосы на висках и ответила:
– Да нет, ерунда, не важно.
Каждый вечер, после школы, Ванька заставлял себя не ждать, когда послышится стук из батареи. «Наш олдскульный мессенджер», – называла ее девчонка.
Не ждать. Не привыкать. Не привязываться.
