– Ты же меня в шахматы обещал научить. – И тут же добавила: – А мы с матерью на гастроли ездили. В смысле она ездила, а я с ней. Ее одну отпускать вообще никуда нельзя. Всё теряет, всё забывает… Крутни, а?
Ваня добросовестно крутанул карусельку и обхватил себя руками, стараясь не дрожать от холода. Девчонка вернулась на землю, размотала свитер и бросила его Ваньке.
– Слушай, а приходи к нам чай пить. Я шикарно готовлю кипяченую воду. Коней и слонов своих тоже приводи. Придешь?
Ваня не слушал ее, он смотрел на карусель, которая почему-то вертелась всё быстрее и быстрее. Он попытался вспомнить знакомые слова песни. Но они рассы́пались жженой бумагой. Взметнулось только «С ножа, с ножа…» – и Ванька потерял сознание.
Ночью пришли дожди. Небо стало рыхлым, сырым. Взъерошенные вороны прятались под козырьками крыш и жаловались друг другу на ломоту в костях. Дворники в дождевиках обшивали досками статуи в скверах. На трамвайной остановке все говорили о близких заморозках и простуде.
Чтобы не столкнуться с Надин на лестнице, Ванька уходил в школу много раньше обычного. После бестолкового Дня учителя в классах горько пахло садовыми астрами. А в школьной столовой кто-то поставил на столы гроздья калины в граненых стаканах. Сморщенные ягоды были тут же объедены второклашками, и веточки стояли тонкие и беспомощные.
Каждый вечер Ваня сидел один в своей комнате, слушал музыку и рассеянно листал учебники. Снизу иногда тихо стучали по батарее. Но Ваня не отвечал.
В субботу откосный ливень сменился нудной моросью. Ваня взял шахматную доску, зонт и вышел в Липовый сквер.
За разбухшим от влаги фанерным столом сидел Палыч в прорезиненном плаще и крошил хлеб водостойким голубям.
Черная конница бросилась в бой по мокрому полю. Увязая в грязи, пехота потащила тяжелые орудия к ферзевому флангу. Зябли пальцы, с зонта на доску падали капли дождя. Наполеон был рядом с цитаделью противника. Белые башни зияли провалами от точных ударов. Кавалерия отступала.
Он не заметил, как Палыч смотрит поверх его головы и улыбается. Под зонт заглянула девчонка, прищурилась на доску и щелкнула языком, будто поняла ход битвы.
Палыч притворно спохватился:
– У меня ж передача! Расселся я, старый осел! Ты, Иван, ходы запомни, завтра доиграем.
Девчонка села напротив хмурого Наполеона и глубокомысленно повертела в руках белого ферзя. Потом вытащила из кармана плоскую круглую коробочку и положила ее перед Ваней:
– Подарок.
Ваня прочел на истертой крышке: «Мове́мбръ и сыновья. Превосходная фабра [21] для усовъ и бакенбардъ» – и усмехнулся:
– Вот спасибо!
– Вырастешь – отрастишь усы. Пригодится.
– Я уже вырос.
Ваня попробовал открыть крышку, но она не поддавалась.
– Человек вообще-то до тридцати лет растет. – Девчонка высунула из-под зонта руку и потрогала дождь. – А уши его до самой смерти.
Ваня согрел жестяную коробочку в ладонях и посмотрел на девчонку. Она опустила глаза и соскребала ногтем налипший на столешни- цу лист.
Ваня понял, что вот сейчас она спросит его про обморок. И ему вдруг захотелось рассказать ей обо всем. Только бы она его слушала. Только бы слушала… Говорить и говорить, пока эта чертова крышка не откроется. Пока он сам не заглянет внутрь, не макнет пальцем в эту вязкую краску, чтобы понять, из чего она сделана.
Девчонка поглядела сквозь дырявый бурый листок и спросила:
– У тебя же бабушка хирург? А можно у нее спросить кое-что? Мне надо.
Словно дождавшись, когда они войдут в подъезд, дождь припустил с новой силой. Из окна первого этажа вырвалась на волю портьера и хлопала на ветру парусом лодки в штормовом море.
В квартире пахло сырым северным ветром.
– Иван, не топчись там, пожалуйста! – крикнула бабушка из своей комнаты. – Полы вымыты.
Девчонка по-цапельи поджала одну ногу и замерла на коврике-островке.
– Ба, я не один! – громко ответил Ваня.
«Я не один». Он распробовал эту фразу на вкус. Она была твердой и прочной. Она останется на поверхности, даже когда остальной мир привычно соскользнет в темноту.
Елизавета Львовна не спеша вышла в прихожую и взглянула так, словно девчонки в гостях у Вани были делом обычным.
– Кажется, мы встречались? – спросила она строго.
Надин, забыв снять второй ботинок, теребила застежки своего пальто.
– Встречались, ба, – ответил за нее Ваня. – Они наши соседи. Со шкафом.
Бабушка взяла у девчонки пальто и надела его на высокое вешало:
– Так куда же подевался ваш шкаф?
Надин улыбнулась и стащила с ноги ботинок вместе с длинным полосатым носком.
– Разобрали и занесли. Я об этот антиквариат все ноги себе сбила. Мама говорит, это потому, что я ластоногая и шкаф тут ни при чем.
Елизавета Львовна и Ваня посмотрели на ступни девчонки в одном носке.
– Это еще не ласты! – развеселился вдруг Ваня. – Вот к нам сантехник приходил, так у него ноги реально как у хоббита. Скажи, ба?
– Скажу, – без улыбки ответила бабушка и ушла на кухню.
А они так и стояли в темном коридоре, разглядывая рисунок на обоях и блестящую дорожку разбитого, но старательно навощенного паркета.
Девчонка вытянула из ботинка носок и надела его пяткой вверх.
