Старики шахматисты из Липового сквера сменили летние панамы на фетровые шляпы. И только Метеор не сдавался и продолжал носить сандалии и соломенную трилби, с узкими, чуть обвислыми полями. Еще он замечал, что во время партии Наполеон часто отрывает взгляд от шахматной доски и всматривается в пустую аллею, будто ждет кого-то.
Дома и в школе всё было по-прежнему. Елизавета Львовна так же печатала на машинке свои статьи и переводы, заходила к Ваньке в комнату и читала вслух какой-нибудь абзац, полный таинственных медицинских терминов и холодных формулировок.
По выходным иногда приходили гости, старые друзья Елизаветы Львовны по медицинской академии. Добродушные и шумные пожилые врачи раздвигали в гостиной большой стол, что-то резали и чистили на кухне, называли друг друга «Гришка», «Лёлик» и «Светило», а Ваньку – «Иваном Дмитричем».
Бабушка в белой накрахмаленной мужской сорочке казалась непривычно веселой и молодой. О режиме она в такие вечера Ване не напоминала. И он допоздна сидел в глубоком кресле, слушал разговоры гостей и весомо отвечал на их шуточные вопросы.
Около полуночи со стола убирали тарелки, ставили чашки и чайник, и Светило говорил:
– Лёлик, сбацай нашу, босяцкую! Со смыком.
Грузный профессор Наумов надевал потрепанную кепку, по-пацански надвигал ее на глаза и пел под гитару с блатным надрывом:
С последним аккордом профессор ловко переворачивал гитару и ладонями отбивал на деке ритм, притопывая ногой в тапке. Потом срывал со своей лысой головы кепку и целовал смеющейся Ванькиной бабушке руку.
Ваня уже изучил всю их концертную программу, поэтому просил: «Алексей Николаич, а спойте вот ту…» И Лёлик сразу становился серьезным, настраивал гитару на другой лад и начинал петь – негромко, чеканя каждое слово:
Ванька знал строчки этой яростной и взрослой песни наизусть. И всякий раз ему казалось, что обращаются они к нему, Ивану Лучникову, ничем не примечательному человеку пятнадцати лет. Верилось, что жизнь его всё же когда-нибудь начнется и, как в песне, он тоже будет прорубать свой путь отцовским мечом. Хотя не было у его отца никакого меча. Да и самого отца не было тоже.
Гости разошлись, но в этот раз Ваня так и не уснул. Он соорудил бутерброд и закрылся в комнате, не зажигая лампу.
Бессонные ночи были для Ваньки роскошеством. Они, как и уйма других, таких важных для угрюмости и бунта вещей, могли вызвать приступ. Но как же это было скучно – жить тише самых тихих вод!
Как, спрашивается, тосковать по девчонке, вести с ней воображаемые диалоги, мечтать о ней и при этом ложиться спать в десять ноль-ноль или вот жевать дурацкую булку с дурацким сыром?
Ваня отодвинул блюдце с бутербродом.
За окном кто-то невидимый растушевывал мягкой кистью ночь. Черное становилось серым, а серое – перламутровым. Покатился первый трамвай. Вышел дворник с большими наушниками на голове и начал подметать дорожку. По движениям его метлы можно было догадаться: дворник слушает что-то лирическое.
Ваня размышлял и постукивал чайной ложкой по чугунной батарее.
Неожиданно из батареи постучали в ответ.
Ванька замер с ложкой в руке. Потом аккуратно стукнул один раз. Снизу стукнули два. Тогда он отстучал три раза. Никто не отозвался. Ванька сел на пол и прижался ухом к холодным складкам батареи. И тут же раздалось целое соло на ударных. Предрассветный драммер из четырнадцатой квартиры подавал знак.
Ваня радостно и глупо заулыбался.
Он бесшумно вышел в коридор, сунул ноги в кроссовки, выскочил на лестничную площадку и, перепрыгивая через ступеньки, сбежал вниз, на четвертый этаж.
Девчонка уже стояла в дверях и зевала. С ее флисовой пижамы свешивал уши розовый зайчик-аппликация. Девчонка прикрыла зайца ладонью:
– Это не мое! Я эту пижаму первый раз вижу!
Ваня молчал.
– Холодина какая! – поежилась девчонка. – Во двор выйдем?
Лирический дворник уже собрал сухие листья в кучу и теперь набивал ими мешок, словно матрац для зимней спячки.
Ваня стянул с себя свитер и молча протянул его девчонке.
– Галантный век? – спросила она. – Уважаю. – И обмотала свитером шею, как шарфом.
Из тумана трусцой выбежал человек в спортивной шапочке с помпоном. Рядом неохотно ковылял коротконогий терьер с седой бородкой. Терьер думал о своей собачьей жизни и спрятанной от хозяина косточке.
Девчонка крутанула дворовую карусель для малышей, вскочила на нее и села в крошечное кресло.
