И это открытие ни радости, ни печали не принесло, будто остались мажорные чувства там, в начале водных горок.
«В раю так в раю», — подумал он. Сделал еще шаг и, как само собой разумеющееся, спокойно сделал очередное открытие: в этой новой среде двигаться без тверди под ногами и вверх и вниз, ускорять движения и замедлять можно.
В раю так в раю. На том свете. Субстанция, значит.
— Приветик, дядь Игорь! — услышал он и сразу увидел перед собой материализовавшуюся Марью, сидящую будто бы на тол-стом поваленном стволе. Его как такового не было, он воображаем, исходя из позы Марьи: одной ногой покачивает, другая — под самый подбородок коленкой. И одежда воображаема, и тело под этой одеждой видимо. Нереальность реального.
— Здравствуй, — ответил Судских нейтрально вежливо, будто расстались они только что на территории Сорокапят- ки. Ничему не удивлялся Судских. — Какие новости?
Она сидела вольно, без стыда, платьишко ее сбилось, задралось на сторону, и трусишки сбились, и обоих это не смущало. Едва Судских прищурился, воображаемый ствол исчез, но он отвел глаза, чтобы не видеть оголенной плоти.
«Выходит, и я голый?» — машинально подумал он и оглядел себя. Да, если прищуриться, ничего нет, кроме телес, а под обычным взглядом на нем болталась не то ночная рубашка до пят, не то хитон или галабея.
— Ой, дядь Игорь, — засмеялась Марья, логично истолковав смущение Судских. — Какие тут новости? Тут ничего нет, понимаете? Ни-че-го. Даже ни вас, ни меня. Мы вроде как в том самом райском коммунизме. Малахольная радость.
«А как Марья сюда попала?» Он — понятное дело, его Мастачный в упор расстрелял, а кто убил Марью?
ю* |
— Нас нет?
320
— Грамотный вы, дядь Игорь, где не надо. Да в коме мы оба! Я ударилась, когда в Зоне приземлялась, сынулю спасала, вот... а тебя недострелили. И оба мы, как говнецо в по- лонке, ни там, ни здесь. Понятно, товарищ генерал в битве недобитый?
Судских прищурился, совсем глаза в щелочки свел:
— Вот оно как...
Если прищуриться плотнее, тогда окружающее переставало быть вдохновенно спокойным, обступала серятина, зато отчетливо прорисовывались любые изъяны. Марья под прищуренным взглядом повзрослела, стала изнуренной женщиной небольшого росточка, с морщинами вокруг глаз, с грушками отвислых грудей.
— Теперь еще молоко из-за вас пропадет...
Что-то похожее на угрызения совести кольнуло Судских пронзительно и настойчиво. Он не вынес пытки и пошире открыл глаза. Стало легко и отчетливо. Марья улыбалась, сидя на стволе, покачивая ногой. Тик-так, тик-так — маятник.
— Вот так.
— Все будет хорошо, Марья, — сказал Судских добродушно.
— Дай бы Бог, — столь же добродушно откликнулась она. — День-два я продержусь: поваляюсь без сознания.
Про себя Судских похвалил ее за разумность. Он слегка прищурился, будто оценивал эту ее мудрость:
— А откуда ты все наперед знаешь? И про меня, и про себя. Я как-то не уразумел сразу, где я, как сюда попал.
321 |
— Вы, дядь Игорь, толстокожий, закондованный, значит, до вас с трудом и доходит. Вы все там были как куклы заводные, нам жить мешали, хотелось вам, чтобы все в ногу шли, тогда все получится, а ведь чепуха это и даже опасное дело: когда все в ногу ходят, можно планету с орбиты сбить. И про Бога чепуха, все не так, как попы поучают — они ж его не видели! Вранье для слабоумных. И про жизнь врут. Вот у вас тромб вот-вот оторвется, сердце остановится и попадете в никуда. Весело?
II-Набат
— Нет, не весело, — простодушно ответил Судских, а заведенный уклад земной жизни сложился в привычную фразу: — Жизнь — штука сложная.
— Ага, — ухмыльнулась Марья. -— А Восток — дело тонкое.
— Восток? — не уловил юмора Судских. — Почему?
— Потому, что коммунизм — это советская власть плюс электрификация, а хочешь мира — борись за мир плюс химизация. От всего этого жизнь сложная. Be усложняют козлы, созданные для отпущения, а козлодои подхватывают. С козла-то молока нет, а кушать надо.
Судских будто другими глазами увидел Марью. Перед ним сидела юная женщина, красивая и уверенная. Таких рисовали в эпоху Возрождения, когда возрождался здравый смысл. И никаких морщин.
