Nabat_1 полностью

С пологого склона Левицкий заглянул вниз по направле­нию руки Марьи и увидел горящие обломки.

— Самолет его ракетой...

— Вот теперь совсем одни остались, — понял все Левицкий.

Марья подняла голову к нему, смотрела с тоской.

Предстояло сказать ей самое важное и самое трудное.

— Машутка, ты сильная и мудрая. Сейчас ты полетишь...

— Только с тобой, Аркашечка, только с тобой! — она за­плакала.

— Дельтаплан двоих не подымет. Дай Бог тебе улететь с малым.

— Бог? Где он, если вокруг такое?

— С тобой он. Прилетишь на место, поймешь.

— Куда я полечу, куда?

Вопрос вопросов. Никогда бы он из всех фантазий не ос­тавил одну, самую реальную сейчас.

— Слушай внимательно, — присел он на корточки рядом с ней. — Ты полетишь с ребенком и с пакетом, который взя­ла в тайнике Судских. Ты, Машутка, одна в ответе за весь мир. И твой ребенок, и дискеты — это очень важно. Это за­вет ото всех нас тем, кто придет после нас. А полетишь ты к отцу с матерью.

— В карьер? — отшатнулась Марья, теснее прижала к себе ребенка.

— Да. А Судских говорил, что зону поражения можно пе­ресечь по воздуху. Плохо это, хорошо ли, не знаю. Но это единственный выход. Нас в живых не оставят. Пощады от уродов ждать нечего.

— Ой, Аркашечка, — еще теснее прижала к себе сверток с младенцем Марья. — Это так страшно... — Заглянула внутрь, будто опасалась, нет ли там уже беды. Ребенок мирно спал, нахмурив бровки, подобрав губки.

— Аркаша, я не могу, не могу! — запричитала Марья, цепляясь свободной рукой за плечо Левицкого.

— А как же тогда в огонь и воду за мной?

— Про полеты не было, — плакала она. — И это — за тобой.

— Я всегда буду с тобой. Все. Скоро здесь орда будет. А билет всего один и в один конец.

Он быстро открыл дверь дощаника, осмотрел дельтаплан. Поломок не обнаружил и выкатил его наружу. Оперение в черно-белую полосу смотрелось прочно, хотя легкие конструк­ции дельтаплана буквально просвечивали в боковых лучах заходящего солнца.

— Помнишь все из моих прежних наставлений?

— Помню, любимый, летала ведь с тобой...

— Прекрасно, — защемило сердце у Левицкого от ее слов. — А полетишь в этом направлении, — указал он на юго-восток. — Здесь от силы двадцать километров. Испа­рение от земли плотное. Поймаешь теплый поток, тогда не потеряешь высоту.

— Да, любимый.

Он помог ей лучше спеленать младенца, укрепить его проч­но на груди перед собой.

— Готова?

— Да, — прошептала она. Впервые они поцеловались. По­целуй был соленым. Аркадию почудилось, что он уловил стук сердечка маленького.

— Лети...

Разбег — и черно-белая птица вспорхнула с края склона. Чуть клюнула носом, отчего у Аркадия сжалось сердце, выров­нялась и стала набирать высоту.

Как же много осталось невысказанных слов, как же недо­любил ось, как не хочется рвать эту последнюю нить!

— Запомни нас живыми! — крикнул он и услышал уже из другого мира, белого, в искрах живого солнца:

— Да-а-а-а!..

Часть вторая МЕЧ ВСЕВЫШНЕГО

Два полуночных ангела летели от амьенского собора Нотр Дам в Вену, где ждал их великий Людвиг ван Бетховен. Ком­позитор был глух и призывал помощь свыше...

Над немецким городом Трир их оперенья коснулся дьявольский холодок, и пришлось им, чтобы Ариман не обес­честил Божьего дара, искать защиты на шпиле знаменитого собора.

— Что это было? — спросил неискушенный ангел.

— Мерзавец родился, осквернитель Божьей благодати, — ответил другой.

Тихая майская ночь. 1818 год. В Вене рождалась божест­венная «Лунная соната». В Трире, в еврейской семье пуго­вичного мастера, — Карл Маркс.

«...нищая земля наша в конце кон­цов скажет миру новое слово»

«Речи о Пушкине» Достоевский

1 — 1

Озорные водные горки!

Блестящий никелированный желоб и водный поток. Сия­ющий металл не режет глаз, вода не холодна, не горяча, она ощутима едва, как все тут, среди беззвучного света, и Суд­ских несся по желобу, переполненный радостным ощущени­ем свободы и невесомости — чувства, знакомые отпускникам по первому свиданию с южным морем, солнцем и безудерж­ному желанию жить.

В кои-то веки он сбросил бремя обязанностей, подобно волу не идет тупо и заведенно по служебному кругу, где нет тихих радостей, где ночь — всего лишь забытье перед пост­ным пробуждением: жвачка, смирение, подчинение долгу и пост, пост, пост... На посту не дремать, не отвлекаться, а пос­титься, как предписано свыше, каждому, живущему в миру реальных иллюзий.

Судских не ощутил вхождения в воду. Инстинктивно он готовился к этому моменту, самому яркому на водных гор­ках: подскок вверх и — купель! А тут въехал неощутимо во что-то неосязаемое, и облапила ватная тишина, словно под воду ушел и там остался.

Особо он не удивился и тому, что занял вертикальное по­ложение, хотя под ногами тверди не обнаружил. Сделал проб­

ный шаг — держит. Другой — нормально. «А-а, вот оно, в чем дело, — пришла догадка. — Молочная река, кисельные берега. Я в раю».