«И как же нескладно ухожу я из жизни. На краю свалки, а за ней —- измордованная, обворованная мастачными Россия Загаженная и оплеванная сволочью, Россия, которая давала приют обиженным...»
— Каяться будешь?
«Что ж несправедливо так, что ж ты размазалась по импортному блюду, что ж не сохранила ты бодрящую свою чистоту?..»
— Не желаешь... Патриотом себя возомнил...
«Что ж потерялась ты среди золоченых куполов, что ж веришь ты пророкам, которые даже имя твое произнести не могут?..»
— А я вот весь простой. Живу и другим даю жить. А тебе — нет.
«Жива ты еще, дышишь с трудом, но жива. Помоги ж детям своим, сыну моему в дальних морях с чужими маяками, дочери моей на чужбине, внукам и правнукам, ратианам своим. Они спасут тебя, они в тебя верят!»
Три торопливых выстрела, как многоточие. Сознание дотлевало. Заходящее солнце било в лицо.
«И явилось на небе великое знамение — жена, облаченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд. Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения».
— Потерпи, — сказал Судских, паря на широких крыльях рядом с ней. — Твой сын будет прекрасен. Он придет в мир и нужен ему.
— Аркашечка, не могу больше, давай отдохнем!
— Маша, потерпи, я ж тебе такую тропку утаптываю!
— Мужик неотесанный! Схватки начались...
Левицкий остановился. Не успели они. Тесаком он нарубил лапника, приготовил ложе под елью.
— Давай-ка ноги помассирую.
— Ну куда мы так рвемся, Аркаш? — жалко спросила она, кривясь и корчась от болей, закусывая губы. Спокойно, даже с улыбкой, чтобы не бередить ее, он объяснил, растирая ей ноги:
— Вертолет придет на точку и всех нас вывезет. Помнишь сараюху-ангар, где я дельтаплан оставлял? Мы еще ходили с тобой туда по весне? Снег был, как сейчас, хорошо...
— Помню я, о-ох... Я сломала тебе один.
—- Не доносила ты, не успели...
— Чего не доносила? — ощерилась, разозлилась Марья, забыв про боли. — Девятимесячный он у меня, понял? Как положено!
— Да не сердись ты! Я про то, что дойти не успели.
Она успокоилась, закрыла глаза, чтобы через минуту заохать снова.
-— Все, больше не могу. Началось, Аркашечка.
— А что мне делать, а?
— Ух ты, земноводное... Куртку давай, здесь постели. И тельняшку давай, вес давай, что есть. Ох, мамочка.
Левицкий послушно и быстро выполнил ее просьбы, смотрел, не зная, чем еще помочь.
— Да отвернись ты хоть пока...
Отойдя на шаг, Аркадий вслушивался, стараясь сквозь стенания Марьи различить крик ребенка. Так, говорят, должно быть.
— Аркаша, Аркаша, он молчит! — услышал он загрубевший от тревоги голос Марьи и подскочил к ней.
— Ну давай, не надо это, хлопай, искусственное дыхание надо, — спешил он, разглядывая во все глаза нечто игрушечное, торчащее из скатанной тельняшки.
— И этого не знаешь, — уже успокоившись, отвечала Марья. Качнула сверток туда-сюда, шлепнула снизу, дунула в ротик существу. Что-то пискнуло, всхлипнуло — ожил.
— Мальчик, Аркашечка...
—Наконец-то!
Марья хотела было кормить младенца, хотела сказать, чтобы он отвернулся, но Аркадий отвернулся сам и предупредительно поднял руку. Сквозь ельник в начале склона он углядел мелькающие темные пятна, различимые на снегу и солнце.
— Вот и Судских с ребятами, — сказал он с облегчением.
Вдруг раздалась пальба из автоматов, хлопнул разрыв гранаты. Ошибся он... Группа Смольникова прикрывала их отход.
Марья видела его изменившееся лицо и смотрела с надеждой, прижимая ребенка к груди.
— Плохо дело, Маша. Догоняют нас. Ты давай потихоньку до сарая — вон он, за соснами, и жди меня. Я задержусь на всякий случай. Дойдешь.
— Я постараюсь, — все поняла Марья. И пошла вверх по склону, осторожно погружая ноги в снег.
Отчаянная стрельба длилась минут двадцать. Когда последний одиночный выстрел пистолета хлопнул там, внизу, Аркадий понял: остался он один. Посчитал поднимающихся. Двадцать один. Его озадачили выстрелы и разрывы гранат еще дальше внизу, на свалке. Слышимые на возвышении отчетливо, они разделялись на резкие автоматные и тяжелое уханье пулеметов, рявкали разрывы гранатометов.
«Что-то там не то. Не та компания», — понял он, что их подмога схлестнулась с другой. Чесались руки разобраться с погоней внизу на склоне. И вдруг он услышал оттуда захлебывающийся голос с хохлацким выговором «гэ»:
— Вдоль болота, по гатям и до склона! Здесь он, не уйдет! Как поняли? Давай швыдче!
— Такая, стало быть, квазицкая уха, — сам себе сказал Левицкий. — Вот зонт прошелестел: к соседу, не ко мне...
Вдох, два коротких выдоха. Где-то вроде стрекот вертолета, перекрываемый разрывами и стрельбой внизу. Опровцы на склоне пока не торопились, ждали подмогу.
Аркадий осмотрел рожки с патронами, ощупал две лимонки в подсумке. Весь запас. Уняв желание дождаться опров- цсв, он, как олень, отмахал расстояние до сарая. Встал перед Марьей.
— Аркашечка, — кривились ее губы от плача.
— Не куксись, где-то вертолет на подходе...
— Не будет его, Аркаша. Вон он...
