«Зачем я именно здесь очутился?» — стучало в голове, и он злился на себя за неразумное решение скакнуть сразу сквозь время в желаемый отрезок. Да, именно так он пожелал: хочу к истокам, мне надо идти от истока... И попал к истокам вражды. Дьявольский трехшестерочный год и Византия с ее пурпурными цветами изощренности Древнего Рима. Изощренность в роскоши, изощренность в убийствах, где казни выдаются за праздники при многолюдном стечении масс, а пышные праздники венчают массовые убийства по случаю. Достойный преемник Рима, новая вера не изменила сущности поступков вождей...
— Пропустите нас к ариям! — завопил сосед слева, а толпа подхватила вопль. Сосед покосился на Судских, что-то шепнул другому, и толчок выбросил Судских вперед, прямо под копья и копыта лошадей. Плотный строй конной гвардии Зенона, управителя Константинополя, спокойно дожидался пика беснования толпы.
Копья с долгими жалами частоколом опустились перед Судских. Толпа отодвинулась прочь, оставив его один на один перед хмурыми гвардейцами с неминуемой расправой.
Подъехал сотник и, свесившись с седла пониже, к уху Судских, сказал негромко:
— А теперь уходи, Лисимах, свое дело ты сделал. Зенон останется доволен.
«Весело, — мельком подумал Судских. — Я попал в гапоны...»
Не выясняя, чего вдруг он записан в Лисимахи, Судских заспешил меж троерядным заслоном конных гвардейцев и только за строем пеших копьеносцев перевел дух. Тут пулеметов не водится, дистанция коротка, много не разговаривают... Крайний десятник, пожилой воин, смотрел на него неуважительно, явно собираясь словом выразить к нему презрение.
— А что поделаешь, брат? — нашелся Судских, лишь бы миновать быстрее горячий пятачок событий.
— Кому брат, а кому и гад, — ответил воин ворчливо. — Доволен? Эту веру ты проповедуешь? Сейчас поклонников Иисуса раздразнят сильнее и всю свору пустят на ариев. Мало вражды?
— А ты арий? — спросил Судских.
— Я служу базилевсу, — нехотя буркнул пожилой воин. — Вот и хлебаю дерьмо...
