После этого обмена мнениями, когда разговор затих сам собой, собеседники Вила и Леры, ненадолго отвлёкшиеся их рассказами, снова вспомнили об Эдвине и Лоране и опять начали тревожиться об их судьбе. Впрочем, еще через некоторое время дверь в камеру распахнулась и в нее влетел какой-то человек, которого стражники впихнули столь бесцеремонно, что он упал прямо в самую гущу людей, сгрудившихся у одной из стен. Сначала раздались возгласы возмущения, и даже легкие стоны и охи со стороны тех на кого налетел и кого подмял под себя не по своей воле ввалившийся в это темное помещение человек. Но вскоре оказалось, что это не кто иной, как Лоран, которого, конечно же, тут же засыпали разнообразными вопросами о том, что с ним происходило все это время. Но граф сказал, что ничего особенного с ним не делали. Просто он сколько-то просидел один в своей камере, а потом его повели на допрос и там начали задавать вопросы. Но он ответил, что ничего не знает. И его даже нисколько не мучили, поскольку в пыточной в это время находился колдун, и он махнул рукой палачам, велев тем отступиться от своей возможной жертвы, объяснив им, что пытать его бесполезно. После этого он начал пристально вглядываться в заключенного, видимо пытаясь что-то разглядеть, но так ничего и не обнаружив, позвал стражников и приказал им отвести графа в камеру к остальным.
А в это время в другой камере, в соседнем коридоре, Эдвин, совершенно обнажённый, закованный в особые кандалы по рукам и ногам, висел на цепях, вмонтированных в потолок и стену. Он едва касался пола пальцами ног, а руки у него были вывернуты и в таком положении прикручены к цепи. Это было очень больно, но Эдвин, молча, стиснув зубы, терпел. Он не хотел доставлять тюремщикам удовольствие своими стонами. Принц по юношескому максимализму считал, что мужчина не должен и не может плакать, стонать, стенать и тем более кричать, показывая тем самым свою боль и скорбь. Поэтому он молчал.
Он только боялся, что с его друзьями поступили также. Особенно ему было страшно за Делию. Девушка вряд ли выдержит такую пытку. И он знал, что с ней можно сделать и ещё кое-что похуже, чего с мужчинами не делают. Но ему оставалось только надеяться, что ничего плохого кроме потери свободы, с друзьями не происходит, ведь он видел, что их завели в камеру всех вместе. То, что Лорана тоже отделили от общей группы, он не успел увидеть. Почему же выделили только его одного, он не знал, но догадывался, что на его поимку выдана отдельная разнарядка, и может быть его тюремщикам известно кто он такой, по крайней мере то, что он чародей — это доказывали надетые на него оковы. Он с горькой иронией подумал, что вот всего лишь накануне полностью вылечил все свои болячки, и ему было так хорошо, когда боль отступила, но и суток не прошло, как он снова начал её испытывать.
Сколько времени он провёл в таком положении Эдвин не знал. Ему казалось, что он висит здесь очень долго, а на самом деле, может быть, это было не так. В какой-то момент к нему в камеру зашли охранники и вставили в пазы, принесённые с собой факелы. А потом ему поставили на пол миску с тюремной баландой, кружку с водой и кусок чёрствого хлеба, как будто не замечая, что он подвешен к потолку, что у него скручены руки за спиной и он самостоятельно, никак не сможет поесть. Запах от варева шёл не очень аппетитный, но Эдвин уже давно не ел и вид еды заставил его желудок звучно заурчать. Эдвин посчитал это ещё одним издевательством. Лучше бы вообще ничего не приносили, чем так! Прошло ещё какое-то количество времени, с тех пор, как ему доставили так и не попробованную им еду. По ощущениям юноши, не менее нескольких часов. Впрочем, его чувства могли и солгать, ведь когда человек находится в таком состоянии, ему и минута покажется часом, а час сутками. Но, тем не менее, в один не радостный момент, хотя тогда Эдвин посчитал его очень даже хорошим, поскольку больше всего его угнетала неизвестность — сколько это ещё продлится, за ним пришли и сняли его с цепи.
