— Ну, раз вы уже всё знаете, зачем вам я? Что вы от меня-то хотите? — Сыграл недоумение Эдвин. Он ни на мгновение не сомневался, что его сказка не обманет колдуна, который наверняка перед его допросом, просеял память его друзей. Юношу немного волновало, выдержал ли блок, поставленный им на память Лорана, но судя по тому, что его вообще допрашивают и потому, что колдун с напором пытался вскрыть его ментальную защиту, он от остальных так ничего и не узнал. Его сильно утешало то, что, скорее всего, их никто пытать не станет. Смысла в этом нет никакого и время тратить на это не будут. Ну а его сказка…, что ж, его ждала пытка, и он мог себе признаться в том, что просто старается оттянуть её начало. Может, это и было малодушием, но он был обыкновенным, человеком, который, как и все боялся боли, как и все её не хотел, как и все не мог к ней привыкнуть и, как и всем в такой ситуации, ему было очень и очень страшно. Что ж делать, ну не был он героем без страха и упрёка, ничего не боящимся, и лезущем в пасть к демону! Колдун холодно обронил:
— Я хочу услышать это и от тебя, — и неожиданно заорал — отвечать!!!
Юноша промолчал, но по этим вопросам, понял, что даже если колдуны узнали о данном ему задании, им видимо, всё же, неизвестно, с какой именно целью их группа прибыла в империю и куда она направляется. Он и раньше подозревал это, но теперь получил подтверждение. Это немного приободрило его, если в принципе находясь в таком положении, можно быть бодрым. Дознаватель подождал ещё немного, давая возможность Эдвину всё-таки ответить, но видя, что тот так и продолжает молчать, кивнул палачу. Тот плотоядно ухмыльнулся, шумно вздохнул и приступил к пытке. Боже сохрани, попасть в руки такого пыточных дел мастера, который не просто делает свою работу, а получает от своего мало приятного и мало почтенного занятия удовольствие, вкладывая в него душу, если она у него вообще есть! Он отдаёт всего себя пытке, не жалея своего труда.
Эдвин долго терпел молча, только скрипя зубами и кусая в кровь губы, но палач задался целью все же вырвать из его груди крик, а потом заставить его орать без перерыва, пока он не захлебнётся своим визгом или не потеряет сознание. И частично ему это удалось, но далеко не в таких размерах, как ему мечталось. Иногда с губ Эдвина срывался мучительный стон, иногда вскрик, но всё же по большей части он продолжал молчать. Колдун время от времени останавливал пытку, отчего палач досадливо кривился, впрочем, стараясь, чтобы его гримасы господин не заметил, и задавал одни и те же вопросы, с тем же результатом.
Иногда Эдвин терял от невыносимой боли сознание, тогда его приводили в себя, окатывая заранее приготовленной для этой цели ледяной водой, которую поддерживал в таком состоянии колдун. Наконец он махнул рукой, похоже, утомившись бесплодностью допроса и, поняв, что сегодня он от юноши ничего не добьётся, велел позвать стражников и отвести его обратно в камеру. Что и было сделано. И если на пытку Эдвин ковылял ещё в более-менее нормальном состоянии, то назад ели шевелил ногами, и охранникам приходилось не столько вести его, сколько нести, потому что он почти висел на руках этих мужчин. Они, как это ни странно, проявили к заключённому сострадание и не заставили его идти самому, но скорее всего дело было в том, что они понимали — самостоятельно он не дойдёт, а приказ надо было выполнить. Когда они приволокли Эдвина к камере, его втолкнули в неё и заперли на замок. На этот раз подвешивать его не стали, но в этом и не было никакого смысла.
