Хитрецу, когда он не был пьян, не долго надо было ломать голову для придумывания самых замысловатых планов. Он пошел к Цецилии, жене Марка Аврелия Котты, и, поговорив с нею о пустяках, сказал, что ему очень понравился Барилл, невольник ее деверя.
— Я купил бы его у почтенного Тита Аврелия, за какую ему угодно сумму, — сказал он, — но, к сожалению, не успел, не зная о его внезапном отъезде.
— Тит Аврелий не продаст своего любимца ни за какие деньги, — возразила матрона.
— Но он продал же своего любимого кучера.
— Кучер и чтец — разница.
— Мама, — вмешалась Клелия, — дядюшка так любит деньги, что непременно продаст кого бы ни было за хорошую плату.
— Только не Барилла, дитя мое.
— Благородная Цецилия, — льстиво сказал Лентул, — все равно, продаст он его или нет, — я хотел бы попытаться. Твоя любезность ко мне всегда давала мне приятную надежду, что ты не откажешь в моей просьбе. Дай мне рекомендательное письмо к твоему почтенному деверю; я слышал, что он никого не принимает в свой дом без рекомендации.
— По делу примет.
— И по делу не принимает, а посылает к управляющему; мне, сенатору, не ловко вести переговоры с человеком, равным мне по сословию, через раба. Притом заставить Тита Аврелия продать своего чтеца можно только после долгих личных увещаний.
— И разных хитростей! — договорила Клелия.
— Могу ли я надеяться? — повторил Лентул.
— Я поговорю с моим мужем об этом, — сказала Цецилия.
— Но неужели и в таких пустяках, почтенная Цецилия, ты…
— Да, и в таких пустяках, я всегда поступаю согласно воле Марка.
— Не удалось! — воскликнул Лентул дома, ударив со злостью кулаком по столу, — эй, давайте вина!
И он пил, пока не заснул, по привычке, над кубком.
Первое, что ему попалось на глаза, когда он очнулся часа через три-четыре, был довольно объемистый сверток, лежавший перед ним на столе. Лентул взял это письмо: оно было адресовано Титу Аврелию и запечатано печатью Марка.
— Удалось! — вскричал злодей уже другим тоном, — эй, давайте вина!
Не любя ничего откладывать, он на другой же день отплыл из Рима в Остию, а оттуда в Риноцеру.
— Филистимлянин! — удивилась Мелхола, увидев Лентула, — зачем тебя так скоро опять сюда занесло?
— По делам, — сухо отрезал он.
— И Вельзевул твой нагрянет со всеми нечистыми?
— Не знаю.
— А Бездонная Бочка где?
— Бросил его… почем я знаю, где он!
— Да ведь вы с ним были всегда вместе.
— А теперь будем врозь.
— Поссорились что ль?
— Отвяжись ты, оса ядовитая!
— И бороду сбрил… и кудри остриг! — качая головой от изумления, проговорила Мелхола, принимаясь за багаж Лентула.
— Оставь! — вскричал он, — не трогай!
Но еврейка уже успела приподнять крышку незапертого сундука.
— Садом и Гоморра!.. — вскричала она, всплеснув руками, — краски и парики в сундуке… маски!..
— Брось, не то я такую тебе надену маску, что и не снимешь никогда!
Переодевшись в хорошее, но скромное, траурное платье, Лентул пошел к вилле Аврелиана. Характер Тита Аврелия он уже очень хорошо изучил, пообедав с ним два раза в сенате и несколько раз в доме его брата. Все, чего не доставало, ему сообщил еще раньше того Клеоним в роковую ночь после грозы; разговаривая с ним про Барилла, он невольно коснулся и характера его господина.
Точно так же и Барилл сделался известен Лентулу. Покупать его он вовсе не намеревался, покупка была только предлогом, чтоб проникнуть в дом старого скряги к Аврелии.
Это было две недели спустя после возвращения отца и дочери из столицы.
Сколько ни старалась Аврелия выбрать время для своих признании Нобильору, — это ей не удалось, дома ей мешал отец, у соседа — Люцилла. Постоянная деятельность и заботы об отце и хозяйстве стали ей невыносимы; это не разогнало ее дум, навеянных бездельем и поддержанных Лентулом, не излечило ее сердца от недуга страсти к неизвестному ей человеку, а, напротив, еще хуже растравило ее рану и стало новым источником горя.
Она день и ночь мечтала о том, как она пойдет к великодушному Сервилию, выплачет свое горе, выскажет все тайны и муки своего растерзанного сердца и попросит его совета. Отец, чуть не на целый месяц бросивший хозяйство во время поездки, принялся за него после возвращения с небывалою придирчивостью и строгостью. Однажды, измученная до последней возможности беготнею по дому и амбарам, бедная девушка, презирая все ужасы, навеянные предостережениями Вариния, побежала к соседу, но не успела перейти пограничный пригорок, как ее окликнули и схватили за руки.
— Белая лилия! — вскричал Вариний.
— Белая голубка! — вскричала Флориана.
Супруги-сплетники бросились на свою жертву, проводили ее к Нобильору, были с нею все время в Восточной Риноцере и проводили обратно домой, один, нашептывая про Мертвую Голову, а другая, опровергая эти нашептыванья.
Муки продолжались.
