— Сказать им: знать вас не хочу, — попробуй сама сказать им это.
— И не подумаю пробовать. Что они мне? Они меня не погубят, потому что им выгодно вести дела с моим отцом. Ты их брось.
— Невозможно.
— Сразу нельзя. Отстань постепенно от этой шайки после женитьбы.
— Отстать… легко тебе выговорить это слово, Мелхола!.. нельзя от них отстать, нельзя!.. о, гибель, гибель везде!
Он вышел из дома и направился быстрыми шагами в Восточную Риноцеру.
Оконное стекло было уже в это время известно, но еще не вошло во всеобщее употребление, его вставляли, как и всякую оригинальную вещь, кое-где в богатых домах, ради украшения. Рамы продолжали заменять плотными деревянными ставнями, иногда с прорезями для пропуска света, заклеенными раскрашенным пузырем, или холстиной, покрытой лаком.
Буря, внезапно разыгравшаяся на Средиземном море, была так сильна, что вихрь проникал в комнату Люциллы даже сквозь плотные ковры, повешенные на окна сверх ставень.
Одетая в плотное шерстяное платье из двуличневой материи — ундулаты, серого цвета с розовым, Люцилла сидела в кресле, окруженная своими рабынями, поместившимися на полу у ее ног. Между ними была и Катуальда. Все они были одеты в одинаковые белые туники с розовыми поясами, имея на головах венки из зелени и роз.
На челе Люциллы сияла золотая диадема с алмазною звездою, за которою была прикреплена длинная вуаль из серой аморгосской кисеи.
Красавица жаловалась на холод; настроение ее духа было тревожно.
— Несносная буря! — сказала она, — слышите, как гудит ветер и раскачивает деревья? Должно быть, у Эола прорвался мех или старый Нерей вздумал отдать дочь замуж за утонувшего рыбака. Катуальда, сядь вот сюда, поближе ко мне, и рассказывай о причудах старого Котты; я очень люблю слушать это. Ты, Амиза, настрой мою лиру; я сыграю что-нибудь; найди, Адельгейда, мой золотой убор с сапфирами; я хочу его примерить; я его давно не надевала. Ты, Лида, поди в кухню и нагрей кальдарий, я хочу выпить теплого.
Невольницы занялись каждая приказанным делом; Катуальда уселась, в качестве любимицы, на низенькую скамеечку около Люциллы и начала рассказ.
— Это было, — говорила она, — вскоре после смерти старой госпожи… пришла ему в голову мысль, что будто все мы носим варварские имена, могущие принести беду… это он вычитал из какой-то глупой книги. Созвал он нас всех, точно солдат на ученье, сделал перекличку, велел стать рядом. Всех нас в доме не много, не больше десятка, мы скоро явились и все это исполнили. Начал он нам имена давать… такие мудреные, что не только запомнить — выговорить нельзя. Помню я только три имени: меня он назвал Евтихией, бабушку Эвною — Асклепиодотой, а Барилла — Эпифаном. Началось у нас, госпожа, мученье!..
— Вы перезабыли ваши имена? — спросила Люцилла.
— И перезабыли, госпожа, и перепутали. Не знаем мы, бедные, как кого из нас зовут!.. а он еще и пригрозил: отколочу, говорит, палкой, если забудете. Бабушке Эвное досталось греческое имя; она его легко запомнила, потому что сама гречанка, а нам с Бариллом очень плохо пришлось. Он вдобавок свое имя-то переврал — вместо Эпифан ответил Эпиман и вышло что-то совсем другое.
— Ха, ха, ха! — засмеялась Люцилла, — Эпифан значит — богоявленный, а Эпиман — дурак.
— Много раз колотил его господин за это… колотил и меня… помню Ев… а как дальше — забываю. Твержу целый день: Евтихия, Евтихия, а отвечу Евдокия или Евкосмия… это были имена других, не помню чьи. Дело у нас кончилось тем, что через неделю господин сам перезабыл, кого как назвал. Велит кого-нибудь позвать, явится совсем не тот; он затопает ногами, застучит палкой об пол, заругается… наконец застал одну из этих комедий господин Сервилий и выручил нас несчастных, уверив господина Котту, что переменять имена рабам не после покупки — дурная примета, — и пошло у нас все по-старому.
В эту минуту дом пошатнулся от легкого землетрясения; вихрь сорвал с окна ковер, который, точно гигантская птица, пролетел над головою рабынь, сидевших на полу. Они подняли его и повесили снова.
— Ах, какая буря… землетрясение! — вскричала Люцилла, невольно обнявши и прижав к себе голову Катуальды, — я не суеверна и не труслива, но поневоле вздрогнешь в такую погоду…
Страшный удар грома прервал ее речь.
— Боги, спасите нас!.. Зевс-Юпитер, пощади! — взмолились рабыни гречанки.
— Гезус-Ирминсул! — воскликнули германки.
Лида принесла шипящий кальдарий — самовар[22], подобный нашему, только употребляемый тогда не для чая, а для кальды — напитка из вина и воды.
— Кальда сварилась, госпожа, — доложила она, поставив на стол кальдарий. Сбегавши снова в кухню, она принесла и расставила на столе тарелки с сотовым медом, хлебом, сдобными лепешками и вазу с фруктами.
Катуальда продолжала рассказывать про старого Котту, вызывая по временам смех Люциллы, но очень короткий и сдержанный.
Усевшись на ложе к столу, красавица налила себе стакан кальды, прибавила молока и стала медленно пить, закусывая сдобной лепешкой, намазанной медом.
Гром гремел удар за ударом; дом трясся и от вихря и от землетрясения; проливной дождь шумел подобно потоку.
