Старик мялся на одном месте, удерживая Фламиния за край одежды.
— Вот тебе еще, — сказал Фламиний, подав ему три сестерции.
— Благодарствую. Как бы теперь, господин, дело-то наше не пошло на других колесах?! ты торопись, господин, коли задумал жениться, да только… ты обещал тогда…
— Тысячу? Помню и дам.
— Дал бы хоть малость в задаток… и торопись, торопись, господин… Рамес вот что сказал: наш-то стал раздеваться да и говорит ему: нет на свете никого, несчастнее меня!.. тот его начал утешать… господин ахает, охает: чуть не плачет, горько вздыхает, нет, говорит, мне счастья на свете.
Рамес ничего больше не узнал, а только догадался, что господин поссорился или со стариком, или с невестой.
Я спросил Катуальду, что между ними было в городе. Она сказала, что дорогой сначала оба поспорили о том, кто был лучше — Марий или Сулла и строго или милостиво надо обходиться с рабами… потом наш-то и сказал: не надо старикам жениться на молодых, особенно тебе, т. е. Котте-то. Выходит из этого, как будто его мысли переменились и он хочет жениться не на Аврелии, а на своей воспитаннице. Катуальда говорила еще, что в городе он советовал старику взять с собою дочь в Рим на похороны и оставить ее там на зиму у родных.
— Благодарю тебя, Клеоним, за это известие.
— Сухой благодарностью, господин… ведь это известие — золотая сказка! гм… гм…
Старик перекинул деньги из руки в руку, зазвенев ими.
— Ах, ты плут, у меня теперь больше нет денег с собой.
— Ну, делать нечего, господин, после сочтемся.
Они расстались.
Не успел старик отойти на десять шагов, как в темноте кто-то дернул его за рукав.
— Барилл, ты как сюда попал? — воскликнул он.
— Я не Барилл, — ответил молодой человек.
— Кто же ты? Твоя фигура похожа на невольника Тита Аврелия Котты.
— Тем лучше, что я на него похож.
— И голос похож.
— Еще лучше!.. а вот это на него не похоже?
Молодой человек вынул одной рукой из-за пояса кошелек, полный денег, а другой кинжал.
— Это… — повторил изумленный Клеоним, — что это такое?
— Это на моем языке называется — смерть или деньги.
— На выбор?
— Разумеется… и без отсрочек.
— За что деньги, господин… иной раз и смерть приятней их.
— Ты, вижу, шутник, старичина!
— Коли видел, с кем я тут был, да слышал, о чем я переговаривался, — знаешь, кто я.
— Значит, деньги? по рукам что ль?
— За какое дело, господин.
— За того, с кем ты говорил.
— То есть помогать что ль ему?
— Продать его мне, как ты продал ему твоего господина.
— Одного продал, отчего же не продать и другого… все едино… грех велик, да одинаков.
Клеоним взял кошелек, с лукавой усмешкой высыпал деньги в подол своего платья и счел.
— Тысяча сестерций! — воскликнул он, засмеявшись, — нынешний дождь — золотой дождь. Сперва один неожиданно дал; потом другой дал тоже неожиданно… золотая погода! верно, вихорь вас обоих сюда примчал. Чего же тебе от меня надо, господин?
— Не многого, старичина. Не можешь ли ты подслушать или от рабынь узнать, что ваша молодая парочка говорит между собой… скоро ли они порешили, знаешь…
— Улизнуть?
— Это… и другое все… целуются ли, обнимаются ли, шепчут ли что-нибудь… дарят ли подарки… не пишет ли Люцилла отцу или кому-нибудь из родных? А что за человек Барилл?
— Человек он, как следует, господин… невольник Котты, я сказал.
— Разве он сюда ходит?
— Иногда ходит, только редко.
— К кому, к какой-нибудь рабыне?
— О, нет, господин; это человек не такой; он ужасно боится своего старого господина.
— Жаль.
— Чего?
— Что Барилл тут никого не любит.
— Гм… вот что, господин, он-то любит, да его не любят… а где его любят, там он не любит. Он приглянулся Амизе и терпеть ее не может, потому что без ума от Катуальды…
— Которая его терпеть не может?
— Это самое…
— Рассказывай, рассказывай, старина, у меня денежки всегда водятся в изобилии… я — не Фламиний.
— Вижу, что они водятся, эти милые золотые и серебряные рыбки, в твоих сажалках… а на что тебе все это?
— Мое дело — твои деньги.
— И не сказывай, господин; сам я догадываюсь; ты, верно, нашу-то красавицу… приглянулась она тебе?
— Не твое дело.
— Греховодники!
Лентул и старик проговорили в саду чуть не до рассвета.
— Филистимлянин-прокаженный! — воскликнула Мелхола, отперев на заре дверь для стучавшего Лентула, — друг и наперсник Вельзевула! Из какой трущобы ты притащился?!
— Лентул! — вскричал Фламиний, прибежав из другой комнаты в кухню, — где ты пропадал всю ночь?!
— Ох, не спрашивайте! — возразил молодой человек, сбрасывая с себя платье, чтоб переодеться, — Мелхола, ступай за моим платьем!
— Отверженные! — проворчала она уходя, — как завестись деньгам у этих проказников!.. оба купили себе порфировые туники с узорами, заплатили по 500 динариев, проносили их три дня, да и выпачкали в грязи!
Она нашла все нужное для переодеванья, кинула в дверь кухни и ушла другим ходом из дома в кладовую за вином, которое, она знала, непременно потребуют.
— Что такое с тобой произошло, Лентул? — допытывался Фламиний, — отчего ты до такой степени перемарался в грязи?.. даже все лицо-то в грязи!..
