Ее мысли, как и следовало ожидать, постепенно перенеслись к Сервилию и его разрыву с нею. Что ей сказать ему, как ей его встретить после того, что между ними произошло? она, без сомнения, скоро с ним опять увидится; ей совестно на него взглянуть после нанесенной тяжкой обиды. Не поссорился ли он с ее отцом под каким-нибудь пустым предлогом, чтоб прекратить свидания с ней? Это было бы теперь для нее самым ужасным горем!.. она позвала бы к себе Катуальду; веселая галлиянка развлекла бы ее, даже помогла бы своим советом, чтоб как-нибудь заслужить прощение обиженного жениха; теперь Катуальды нет и неизвестно, будет ли новый господин отпускать ее к Аврелии. Люцилла ей завладеет, как завладела бесконтрольно всей дворней и всем домом своего доброго патрона.
Люцилла!.. образ этой обаятельно-прекрасной для других девушки носился в мыслях Аврелии, соединенный с чувством непреодолимого отвращения. Она в ней видела как будто свою соперницу. Отец, не верящий в плутни Люциллы, глухой и слепой, а все, что до нее касалось, постоянно ставил ее в пример Аврелии при малейшем ее проступке. Сервилий, отвергнутый ей, теперь, пожалуй, полюбит Люциллу — везде Люцилла стоит ей камнем преткновения.
Предчувствие чего-то недоброго, какого-то несчастия, грозящему в близком будущем, томило душу Аврелии. Бессознательно переносясь мыслями поочередно от одного к другому из этих четверых, единственных В настоящее время близких ей людей, Аврелия просидела у окна всю ночь, прилегши ненадолго только на рассвете. Но и сон не разогнал ее мрачных дум. Ей приснился Сервилий, ласково глядящий на нее, как бы помирившись с ней; он называет ее опять своею невестой, говорит, что никогда больше они не расстанутся, угощает ее сластями и фруктами… и исчезает на месте с ее дремотою.
После сладостного сновидения действительность представилась Аврелии еще ужаснее, чем вчера. Она вчера уже наплакалась до я ого, что больше не могла плакать, и горе томило ее сердце без лез все тяжелее и невыносимее. Она встала с постели, пошла в кухню, где уже шла обычная утренняя возня, и узнала от кухарки, что ни господин, ни Барилл не возвращались, ни сосед Сервилий и никто другой из соседей не присылали никаких извещений. Она, не зная, что ей теперь делать, растерявшись, стояла в кухне около печки.
— Госпожа, да ты послала бы кого-нибудь к господину Каю Сервилию спросить, что такое случилось, — посоветовала кухарка.
— Кого послать-то, Эвноя?
— Да Бербикса пошли, госпожа.
— Он рад, что батюшка не возвратился, и, верно, забрался опять спать на сеновал; мы даже не разбудим его, а если и разбудим, то не растолкуем, в чем дело, потому что он, конечно, пьян и все переврет, если, к довершению бед, не заснет дорогой.
— А Дабар?
— Он еще глупее. Да и как отрывать-то их от дела!.. батюшка может вернуться… узнает… разгневается.
— Вот что, госпожа: ты сходила бы сама к твоему жениху.
Аврелия вздрогнула и вздохнула; ей вместе и понравилась эта мысль и испугала ее.
— Сама? — повторила она в раздумьи.
— Если не считаешь приличным идти к нему без приглашения, — сказала кухарка, — то напиши письмо и пошли Дабара… Авось, родитель-то твой не прогневается на твое беспокойство о его же здоровье… писанного не переврет и Дабар.
— А если и Кай Сервилий, как батюшка, не возвратился?.. Ах, Эвноя, что нам делать?!
— Ну, уж тут-то я, госпожа, именно не знаю, что тебе посоветовать! — воскликнула кухарка, разводя руками в недоумении, — мой глупый ум только один совет придумал, да и тот не пригодился!.. что за напасть божья на нас грешных!
— Но я благодарна тебе, Эвноя, и за это, — сказала Аврелия, — ты меня навела на удачную мысль. Я пойду к воспитаннице Кая Сервилия — к Люцилле, и от нее узнаю все, что можно узнать. К ней-то можно пойти и без приглашения.
Аврелия накинула холщовое покрывало для защиты головы от солнца и ушла. В ящиках Люциллы валялось больше десяти зонтиков разной величины и формы; — зонтик был тогда, как и веер, самой щегольской принадлежностью костюма богатой особы. У Аврелии же не было ничего подобного. Весь ее гардероб составляли два будничных платья из белой холстины домашнего тканья да одно праздничное из дешевой шелковой бомбицины. Было у нее еще одно зимнее шерстяное, теплое платье и одно покрывало для зимы и лета. Ноги ее не знали щегольских туфель, вышитых золотом; летом они довольствовались толстыми сандалиями с ремнями, зимою к этому прибавлялись фасции — нечто вроде русских онуч, которыми обвертывали ноги до колен.
Аврелия тихо шла через пригорок к поместью соседа, волнуясь своими безнадежными думами. Вдруг кто-то назвал ее по имени.
— Здравствуй, Аврелия!
Она, немножко испугавшись, обернулась. Пред нею стоял, почтительно кланяясь, низенький старичок, одетый, как и все тамошние помещики, в длинную тунику со шляпой-petasus на голове.
— Здравствуй, Вариний! — ответила Аврелия, ласково улыбнувшись.
— Ты куда идешь, моя белая лилия? — спросил старичок, глядя на нее нежно.
— К соседу иду. Как здоровье Флорианы?
