— Попадал я, друг милый, всю ночь из беды в беду… ах, дай прежде переодеться да умыться!.. не стану больше за тобой подсматривать.
Он умылся, оделся и сел к столу рядом с товарищем.
— Как и зачем попал ты в Риноцеру?
— Как и зачем! — повторил Лентул, — я удивляюсь, как. и зачем ты меня об этом спрашиваешь. Ты помнишь, что вчера здесь было?
— Конечно помню.
— А я почти ничего не помню. Приехали мы из Нолы втроем: он, я и ты… сели ужинать… выпили изрядно… это я помню, а что было дальше — один туман.
— Заседание… проскрипции… я называл месяцы, а ты писал.
— Это не во сне, значит, было… ах, какой ужас!.. если я написал-то ерунду.
— Перепиши.
— Он всегда прячет проскрипции в какой-то тайник и увозит ключ от подвала. Помню, что я вписал туда чуть не весь Рим.
— Скажи мне, что такое говорил ты вчера про месяц мерцедоний?
— Хоть убей — не помню. После заседания я пил, пока не потерял чувств. Долго ли я спал — не знаю, но очнулся, почувствовав, что меня держат сторожа и обливают холодной водой. Тебя не было в доме. Сам не зная, что делаю, я побрел к Риноцере Нобильора. Переходя пограничный ручей, я поскользнулся и выкупался в нем, потом в темноте наткнулся три раза лбом на дерево и несколько раз падал… кусты ли это были, или колючий бурьян, — не видал, только исколол я все колени и руки… Гроза уже кончилась, когда я пришел к дому Нобильора; в окнах было темно; я бродил, уверенный, что ты непременно там. Вдруг отворилось окошко и высунулась прехорошенькая белокурая головка.
— Это Амиза.
— Тут я взлез на дерево… очутился на нем, точно по слову волшебника…
— Ну!
— Увидел я за окошком роскошную комнату, сущий лазурный грот на Капри; на столе шипел серебряный кальдарий, лежали всякие сласти на тарелках… мне ужасно есть хотелось тогда. По комнате, точно мотыльки, порхали девушки, одна другой красивее… это, думаю, настоящий Олимп. Эмпиреи!.. на кресле из слоновой кости сидела Венера, а у ее ног ты, счастливец… а я сидел на дереве голодный, иззябший, мокрый… злость и зависть вспыхнули в моем сердце… я и клялся, и бранился, и хохотал… вдруг мой ум помутился, мне отчего-то показалось, что дерево очень близко от окна… я захохотал и прыгнул…
— Ушибся?
— Моя туника, к счастью, зацепилась за сучок; это ослабило силу удара об землю, но я все-таки упал… под деревом была клумба… земля на ней была рыхлая, унавоженная… я с трудом оттуда вылез…
Мелхола принесла вино, молоко, сыр, хлеб и устриц.
— Ешьте, язычники, — сказала она и начала разводить огонь на очаге для приготовления поленты — каши из ячной крупы, для себя и своих рабов.
— Я увидел, как ты вышел в сад со стариком, — продолжал Лентул.
— Выпей за мой успех! — сказал Фламиний.
— А ты за мой… Амиза — прелесть!
Они выпили; потом еще и еще… дело пошло обычным порядком, — без счета кратер и циатов.
— Славный старик, — бормотал Лентул. — он мне даже вина в сад принес… тысяча сестерций… моя… Амиза… я теперь — Барилл… я — невольник… я — диктатор… я обману Катилину… обману Фламиния… знать никого не хочу… славный старик… славный Барилл… Катуальда моя… Амиза моя… все мои… и деньги мои… и подвал с товарами… Люциллу продам… всех продам на корабли…
— Мелхола! — тихо позвал Фламиний, — что такое он бормочет?
— Пусть говорит; мы будем слушать, — отозвалась также тихо еврейка.
— У меня самого голова отяжелела.
— Уйди от него!.. помни, что беда грозит твоей невесте… не болтай с ним о ней. Что-то случилось новое, ужасное.
— Ужас и гибель кругом! — вскричал юноша в отчаянии, — прочь вино!
Он убежал из дома и просидел до полудня на морском берегу в самых горестных думах.
Мелхола подсела к Лентулу и мало-помалу выпытала у него все тайны этой ночи.
«Адская штука! — думала она, продолжая стряпню, — не будь у него этой счастливой для нас слабости — страсти выбалтывать после выпивки все, что только накопилось в этой глупой голове, — быть бы беде неминучей! у всякого Ахиллеса есть, однако, своя уязвимая пятка!.. отлично!.. я устрою так, что все для него выйдет навыворот, и даже мне не придется истратить ни одной денежки».
К полудню Лентул выспался и сел обедать.
Дверь отворилась, и вошел Фламиний.
— Решено! — воскликнул он, почти упав на стул.
— Что решено? — спросили Лентул и Мелхола.
— Новый план.
— Какая новая глупость? — спросила Мелхола.
— Не глупость, а… а план, достойный строителя лабиринта! но при тебе, Мелхола, я не скажу.
— Да и не любопытно мне это знать.
— А мне скажешь? — спросил Лентул.
— Пойдем на берег.
Они ушли.
— Что у тебя за план?
— Ты помнишь, Лентул, что вчера я предложил одного проскрипта?
— Ничего не помню.
— Может быть, ты и не вписал его?
— Может быть, я даже записал туда самого себя на первое место… эти вчерашние проскрипции не дают мне покоя.
