Тревожные ожидания толпы окончились; вся она, как один человек, разом утихла, слушая доносимые утренним ветерком мрачные, громкие звуки труб и возгласов плакальщиц; тело подносили к столице.
Впереди всех шли трубачи, издававшие звуки, подобные раскатам грома, из своих огромных медных инструментов.
За ними шли флейтщики, чередовавшиеся с трубачами, наигрывая печальные мелодии.
Плакальщицы воспевали подвиги усопшего.
Тело лежало на носилках, покрытых пурпуром и украшенных цветами. Всю дорогу от Путеоли до Рима его несли знатнейшие жители тех мест, чередуясь с пристававшими к ним дорогой.
Сулла завещал похоронить свое тело, но Сенат римский, боясь, чтоб противники партии умершего диктатора не вырыли и не обесчестили его, решил предать его сожжению, для чего на Марсовом поле уже был готов костер.
Знатнейшие сенаторы встретили у ворот и понесли тело на форум, где была сказана речь в похвалу его. Несколько актеров, одетые в старинные костюмы, разыграли пред покойником сцену принятия его предками в сонм усопших.
Между ними главные роли, отца и матери Суллы, исполнены Росцием и его дочерью. Каждый говорил напыщенный монолог над телом.
— Какой прелестный спектакль! — сказала Клелия, стоявшая подле своей кузины.
— Спектакль! — повторила Аврелия, — но почему можем мы знать, так ли настоящая душа Суллы принята на том свете его предками?!
— Какое ж нам-то до этого дело?!
Аврелия ничего не ответила; ее душу охватило какое-то непонятное, гнетущее чувство; ей припомнились простые, провинциальные похороны ее матери, на которых присутствовали только близкие люди и проливали искренние слезы о доброй женщине.
Вздох вырвался из ее груди… о чем? о милой умершей, которая ей припомнилась, или о чем-то другом? — скорее последнее. Она не могла сознательно объяснить себе, почему в ее сердце закралась эта гнетущая грусть. Вот Росция называет покойника милым сыном, радуется свиданию с ним… о чем она думает? разве ей жаль Суллу?
Другая актриса, в роли его жены, зовет его нежно любимым супругом… что ей до него в сущности?
Вот старик Росций в надетой маске говорит похвалу своему мнимому сыну… вот другой актер, будто его дед, также хвалит его… все они если и любили диктатора, то любили только за его щедрость… служили они и Марию, врагу Суллы, когда он господствовал… думают теперь они о том, сколько каждый из них сегодня заработал денег… зависть взаимно точит их сердца. Какой-нибудь Лидон теперь злится на Медона за то, что роль этого последнего обширнее и более блестяща, чем его; Демофила проклинает Эврифилу за то же самое…
Все это как-то внезапно возникло в мыслях Аврелии, но было до того туманно, неопределенно, что она не могла дать себе отчета, о чем она теперь вдруг затосковала. Ей припомнились слова Сервилия: там люди страдают среди блаженства… если они найдут хорошего человека, то стараются погубить его или сделать таким же, как сами…
Процессия тихо тронулась с форума на Марсово ноле. Аврелия шла с Клелией среди других знатных девиц в печальном раздумий.
В поле воздвигнут огромный костер, не видимый под роскошными покрывалами из пурпура и ковров; от него далеко разносится благоухание, потому что он сооружен из дорогого индийского дерева и, кроме этого, облит всевозможными душистыми маслами; на его ступенях лежат две тысячи венков, поднесенные от легионов.
Тело положено. Началась сцена последнего прощания.
Аврелия видит знатнейших людей Рима. Цицерон, Помпей, Красс и другие, из которых каждого указывала ей и называла Клелия, подходят, кладут свои венки на тело и, по-видимому, горько рыдают.
Не такие ли они актеры, как Росций и другие из его труппы? не радуются ли они, скорее, тайно, что нет уже на свете этого грозного диктатора? не думает ли каждый из них, что диктатор сошел с его дороги к первенству? не точит ли и их взаимная зависть и ненависть?
Где же, где искренность?
После них взошел на костер средних лет человек в одежде сенатора с мрачным выражением лица. Долго смотрел он в лицо покойника и рыдал над ним. Лицо его было бледно.
— Кто это? — спросила Аврелия.
— Люций Катилина, его любимец, — ответила Клелия, — теперь он, кажется, попадет в вожаки черни, потому что боялся одного только Суллы.
— Но как же он был его любимцем, если держит сторону противной партии.
— Он умел и ему угождать.
— Какая низость!
— На то и свобода в Риме, чтоб каждый мог держаться партии, какой хочет…
— Даже буйствовать, как Марий?!.. это ли свобода?!.. восстает брат на брата и люди режутся в своем отечестве, между собой, как с врагами!.. ах!..
— Да ведь нас-то покуда не режут; что ж нам-то до этого?
— Клелия, ведь боги-то видят с небес все это… слышат эти ложные вопли…
— Что ж за беда? Их умилостивят жертвами; это касается жрецов, а не нас с тобой.
— Ложь для римлянина — ужасный грех!
— Погляди, начинается бег на колесницах вокруг костра… прелестно!.. везде золото, пурпур… какие кони у Лентула!.. ах, как он хорошо, горделиво стоит рядом со своим возничим!.. очаровательный спектакль!
