– Семен Винников, унтер-лейтенант вермахта, третья танковая дивизия, третий моторизованный разведывательный батальон, командир взвода тяжелой моторизованной роты. Во время выполнения задачи по определению наличия войск Красной армии южнее шоссе Слуцк – Бобруйск в результате нападения вражеской группы был взят в плен. Этого достаточно? – Голос мужчины прозвучал совершенно спокойно, в нем не чувствовалось ни злости, ни волнения. Для него, стоящего на тонкой качающейся жердочке жизни, любое неловкое движение означало смерть. Тем не менее держался пленный уверенно.
– Это и так видно из документов и доклада старшего группы, которая тебя взяла. – Солоп вытащил папиросу, затем протянул мятую пачку по очереди вначале комиссару, а потом, привстав, и пленному.
– Спасибо, бросил, – ответил тот, покачиваясь взад-вперед на полене.
– А что так? – комбат прикурил от поднесенной Гавриловым спички, затянулся и выпустил струю сизого дыма, наполнившего штабную палатку.
– Хоть комаров погоняем, – поддержал его комиссар, закуривая.
– Всё верно, Семен. – Петр Тихонович подался вперед и пристально посмотрел на пленника. – С виду мы с тобой ровесники, и мне хочется знать, как ты оказался по ту сторону фронта, в стане фашистов, и почему вместе с ними топчешь нашу землю, мою Родину. Сжигаешь города и деревни, убиваешь советских мужиков, баб и детей. Почему случилось так, что ты, русский человек, взял в руки оружие и пошел на своих братьев? Сейчас не Гражданская война, где были белые и красные. Сейчас иноземный захватчик вторгся, несет нам свои порядки, а ты не со мной в одном окопе, а с ним. Вот нам с товарищем комиссаром и хочется узнать: почему так случилось?
– Может, ты и прав, капитан, жить мне осталось день, от силы два или три. Вряд ли больше. – Пленный встал, заставив Ивана предупредительно вскинуть карабин на изготовку, но мужчина не обратил на это внимания, даже не взглянув в его сторону. – Может, ты и прав, – снова повторил пленный, глядя в сторону выхода, – другого такого шанса рассказать о себе у меня не будет, а убьют, так и вовсе всё забудется, исчезнет, уйдет в вечность или в песок.
– Сядь, не мельтеши, – комбат смачно затянулся тяжелым табачным дымом.
– Если не возражаешь, постою. – Пленный повернулся к нему лицом. – Так мне проще будет вспоминать, менее волнительно.
– Как хочешь, – Солоп не спеша выдохнул, – только давай без соплей и разных жопкиных ходов. Ты прав, обещать жизнь не буду. Отправлю в штаб фронта, а там как они решат.
Пленник помолчал, прошелся взад-вперед, видимо, собираясь с мыслями. Бежать из брезентовой палатки не получится – боец, который стоит на входе, начеку, подзадержит на несколько секунд. А за это время офицер с комиссаром успеют выстрелить. Поднырнуть под стенку – тоже не вариант, тут же получит пулю. Остается принять всё так, как уготовано судьбой. Постояв, мужчина кивнул покуривающим папиросы комбату с комиссаром.
– Спрашивайте. – Торопиться уже было некуда.
– Как здесь оказался? – Петр Тихонович прищурил глаза, изучающе рассматривая худого невысокого пленного.
– Как? Ты, капитан, действительно хочешь знать, как меня занесло в эти леса?
– Давай рассказывай, время пока есть. – Солоп наклонился над столом, положил на него локти и приготовился слушать.
– Только правду говори, нечего юлить, – вмешался в разговор Гаврилов.
– Правда, как и ложь, – это всего лишь эмоции личного восприятия. И обе не верны.
– Почему это?
– Да потому что есть истина! Ей плевать на твои размышления, переживания, совесть, веру. Она хладнокровна, как рыба. Но только ей дано по-настоящему отражать суть события.
– Ты прямо этот, как его, философ! – усмехнулся Гаврилов. – Давай, не томи, говори, а мы уж решим, верить или нет.
– Если хочешь правду, расскажу правду. – Пленный метнул быстрый злобный взгляд на комиссара. – Только вряд ли она тебе понравится.
– А ты попробуй меня удивить, подстилка фашистская! – Гаврилов вскочил из-за стола, намереваясь подойти к пленному.
– Стоять! – комбат ударил ладонью по столу. – Сядь, Семеныч! У нас здесь не драка, а допрос.
– Хотел разок в зубы дать, для освежения памяти и чтобы поразговорчивей стал, – возвращаясь на место, пробурчал комиссар.
– Ты, комбат, шавку свою успокой, разговор у нас долгий будет, – спокойным голосом произнес пленный, усаживаясь на полено.
– Да я тебе за шавку сейчас морду разобью! – рванул к нему разъяренный Гаврилов, но его вновь остановил мощный крик комбата, от которого, казалось, содрогнулись стены палатки и с насиженных мест поднялась стая ворон, дремавших на ветках возле старого деревенского кладбища:
– Сядь! Я кому сказал?! Ты же видишь, комиссар, он тебя специально выводит, чтобы ты из-за ярости слышать перестал то, что он будет говорить. Успокойся, выдохни и присаживайся на место, – закончил комбат уже спокойным голосом.
Вытащив пачку, Солоп снова протянул ее пленному:
– Закуривай.
– Сказал же, не курю, – ответил тот. – Как-то не сложилось.
– Ну, как хочешь. – Комбат убрал папиросы в карман. – Тогда давай сначала. Повторяю вопрос: как ты здесь оказался?
