Пленный уставился на него задумчивым взглядом, словно пытаясь для себя уяснить, стоит ли разговаривать и выкладывать душу вот этому вояке, которого он видит в первый и, вероятнее всего, в последний раз. Он был неглупым человеком и прекрасно осознавал не только свое настоящее положение, но и будущее, которое могло окончиться только одним, и то если повезет: безвестной могилой. А скорее всего, лежать ему в обычной яме или канаве, в лучшем случае прикрытым еловой веткой. Пленный не тешил себя надеждой на неожиданное спасение, наверное, это и повлияло на ход дальнейшего разговора. Для себя мужчина решил, что не хочет унести в могилу свою память, не передав ее хоть кому-то, пусть даже посторонним людям. Эти два офицера, скорее всего, будут молчать или постараются скорее выбросить услышанное из памяти, так как большая часть окажется для них лишней и даже опасной. Они прекрасно всё понимают, хоть и боятся делиться своими мыслями, чтобы не пропасть в лагерях после первого же доноса. Но, может, хоть этот солдатик, который стоит на входе, узнает для себя что-то такое, что перевернет его представление о недалеком прошлом.
Подумав, Семен уперся ногами в землю, покачался на полене и, уставившись размытым взором поверх голов, начал свой рассказ:
– Я почти не помню, как начиналась революция, в семнадцатом мне было всего четыре года. Смутно отложилось, что мама не пускала на улицу гулять, а отец всё время ходил какой-то настороженный, неразговорчивый. Если же брал меня на руки, то в глазах были не яркие искорки, как раньше, а какая-то задумчивость вперемешку с грустью. Пожалуй, это всё, что сохранилось в памяти о нормальной жизни. Еще помню, что зимой в квартире было очень холодно, за окном что-то постоянно шумело, орало, пело. Мама постоянно меня укутывала, и это мешало бегать и скакать, как раньше. Также стало меньше еды, мы перестали кушать мясо, перешли на кашу, в которой даже не всегда было масло. Иногда мама вместо сливочного добавляла туда растительное, я хорошо запомнил этот новый вкус, потому что стал часто болеть живот. Во двор выходили редко, снега было очень много, но наш дворник дядя Прокоп, такой большой, всегда с красным лицом, почему-то не следил за этим и совсем не чистил тротуары и ступеньки. С крыши свисали огромные сосульки, и родители боялись, что те могут сорваться и кого-нибудь покалечить.
– Давай-ка мы перелистаем детство, и ты начнешь свой захватывающий рассказ с событий полумесячной давности. – Солоп нервно постучал пальцами правой руки по столу. – У меня тоже была насыщенная жизнь, о которой могу рассказывать часами. Но сейчас у нас не так уж много времени.
– Капитан, либо я рассказываю то, что считаю нужным, либо не говорю ничего. Ты хотел правду, не боись, ни словечка не совру, – пленный усмехнулся.
– По существу говори. – Гаврилов нервно схватил протянутую папиросу, закурил. – Нечего лишнее приплетать. Как попал к немцам? Какие цели и задачи вашей группы, что делали в этих лесах, где находится штаб части, какими силами обладаете? Это всё, что нам интересно. Свою исповедь оставь для особиста из штаба армии.
– Или будет так, как я сказал, или никак. – Винников холодно взглянул на сидевших перед ним людей и замолчал, уставившись вниз, рассматривая примятую траву под ногами. Он прекрасно понимал, что это единственный шанс выговориться и другого не будет никогда.
– Нечего мне здесь условия ставить. – Комбат хлопнул ладонью по столу. – Отправлю в штаб, там из тебя быстро дурь выбьют. Как миленький всё расскажешь.
Пленный презрительно усмехнулся и спокойным голосом ответил:
– Пока отправишь, пока довезут, пока ваши заплечные спецы меня разговорят, да и разговорят ли, сколько пройдет? Моя информация к этому времени устареет и станет неактуальной. А крайними сделают тебя с комиссаром. Вот и выбирай, что тебе нужнее: меня лишний час послушать или по шапке от командования получить.
– Черт с тобой. – Комбат нахмурил брови. – Продолжай свою байку.
– Вот и я о том же. – Пленный довольно прищелкнул языком. – На чем закончил, на революции?
Он снова уставился поверх голов, словно там, за спинами офицеров вражеской армии, среди натянутого брезента, находилась толстая книга его воспоминаний, которую он читал вслух.
– Мы в Москве жили, папа работал преподавателем в институте, вот только совершенно забыл в каком. Он никогда не брал меня на работу, наверное, поэтому и не запомнилось. Мама на сносях была, ждали к концу весны братика или сестричку.
