– Голодал сильно, постоянно хотелось есть. При этом очень стеснялся просить подаяние. Да и не подавали почти никогда. Потом научился воровать. Помню, шел по рынку, в животе урчит от голода, запахи аж голову кружат. Смотрю – хлеб лежит, продавец ел, его отвлекли, он этот кусок отложил и стал с покупателем разговаривать. Я подошел поближе, схватил – и бежать, хозяин лавки за мной. Ускользнуть не получилось, он меня быстро догнал. В спину толкнул, я кубарем и покатился. В пять лет-то не шибко побегаешь от взрослых мужиков. Запомнилось, что продавец меня лупит, а я хлеб в рот запихиваю большими кусками, чтобы не успел забрать. Попинал он меня немного, да и ушел обратно, а я вскочил и убежал. После этого почти постоянно всё тело в синяках было. Одни заживали, другие появлялись. Кому нужны бездомные дети? Особенно когда их так много. Сколько нас таких сирот было в это время? Сотни тысяч? Заброшенные, забытые, ненужные. Каждого не накормишь, спать не уложишь. Так и жили, сами по себе, по своим законам, взрослея по минутам. Умирало много, очень много. Бывало, найдешь подвал какой-нибудь для ночевки, спустишься вниз, а там запах такой сладковатый, приторный. Значит, кто-то мертвый лежит. Вначале пугался мертвецов, потом привык. С ними безопаснее, чем с живыми. Через пару месяцев бездомной жизни я уже был тертым калачом. Еще первые дни родители часто снились, потом перестали. Пытался найти, где они похоронены, не получилось. Ходил к старому дому, хотел у Прокопа с Феклой узнать, но их уже не было в комнатке. Сказали, что перебрались на несколько этажей выше, в чью-то пустую квартиру. Прокоп в какие-то начальники подался, совсем зазнался. Увидеть так и не получилось. В доме новый дворник появился, как только на глаза ему попадался, сразу за метлу и давай гоняться. Очень не любил нашего бездомного брата.
Мужчина перевел дыхание, облизал сухие губы и продолжил:
– А в начале лета случай со мной приключился. Стащил как-то краюху на рынке, убежал подальше, чтобы старшие беспризорники не отобрали, сижу себе спокойно, жую хлебушек. Солнышко светит, тепло, греюсь, на облака смотрю.
Потом голову опускаю, а рядом девочка стоит и смотрит на хлеб. Маленькая такая, на вид годика три. Волосы светленькие, лицо грязненькое, неумытое, а глаза большие и голубые-голубые, как у мамы моей. Одета во всё потертое, старое, но не такое уж и грязное. Видимо, недавно на улице оказалась. Ничего мне не говорит, смотрит на хлеб, и из глазок слезки капают. Я не выдержал, краюху пополам разломил и ей половину протягиваю. Она, как зверек, схватила и давай всё в ротик запихивать. Жадно так ест, прямо давится. И минуты не прошло, управилась. Свой кусок снова пополам переломил и ей новую половинку дал. Схватила и давай есть, но уже не так жадно. Поела, значит, и стоит, смотрит на меня.
Разговорились с ней, дети-то всегда общий язык найдут. Некоторые буквы плохо выговаривала, но мне всё понятно было. Узнал, что зовут ее Таня, мамы с папой больше нет, тетя вывела погулять и ушла. Таня за ней бежала, но не смогла догнать. Уже несколько дней на улице живет. За это время ни разу не ела. Вот такая вот судьба у ребенка, я-то, пятилетний, к этому времени себя уже взрослым считал. И жалко мне Танечку стало, прямо до слез. Помрет она в этом мире, не выживет. Говорю ей: братиком твоим стану, вместе теперь жить будем. Она головкой кивает, понимает. «Батиком» меня звала, букву «р» совсем не выговаривала. Вот и пошли мы дальше скитальцами. Ночевали в заброшенных подвалах и домах, пропитание добывали либо попрошайничеством, либо я уходил воровать, как раньше делал, а она меня ждала в сторонке. Умывались в реке, хотя всё равно вши водились. Сестренка моя страдала очень от их укусов, вот я и старался насекомых выгребать из ее одежды и волос, чтобы полегче было. Сделал Танечке куклу из найденных тряпок, она с ней очень любила играть, всё спать укладывала. Так и жили, если это можно жизнью назвать. Капитан, можно воды? – Семен протер рукавом глаза, из которых капали слезы. Уж очень сильной болью резали сердце воспоминания.
– Смолин, дай ему попить. Есть что? – Солоп кивнул в сторону Ивана, не сводя глаз с пленного.
Тот молча снял флягу, открыл ее и протянул мужчине, который схватил стеклянную емкость и сделал несколько жадных глотков.
– Спасибо, солдат, – поблагодарил, протягивая обратно.
– Не за что. – Иван отошел назад и повесил стекляшку обратно на ремень.
Пленный вытер ладонью рот и продолжил:
