– Ближе к осени стал я думать, что впереди холода, надо бы на юг перебираться. Но на рынке знакомые бродяги сказали, что там сейчас бои и всё перекрыто, не пробиться. Решил в Москве остаться на зиму, но нужно было логово потеплее обустроить и одежку зимнюю раздобыть. Нашел один подвал в заброшенном доме, на краю Марьиной Рощи, но потом нас оттуда старшие прогнали, пришлось новое место искать. По утрам уже иней на траве стал появляться, не больно-то на улице посидишь, да и затяжные дожди начались. Немного тряпок, которые во двор вешали просушить, мне удалось стащить. Обматывал ими Танечку, чтобы не мерзла. Вот с обувкой хуже получилось, хотел ей валеночки украсть. Присмотрел на рынке, кто ими торгует, несколько дней подходящего момента ждал, потом, как случай подвернулся, схватил и бежать. Да не судьба, видимо, была – увидал продавец и за мной пустился. Может, я бы смог удрать, да какой-то здоровяк подножку поставил. Всё рядом стоял, смеялся, пока меня ногами отделывали. Я валеночки прижал, чуть вместе с руками не оторвали. Избили меня здорово, неделю кровью кашлял. Танечка всё по голове гладила: «Батик, бо-бо» и на синяки дула, чтобы не болели, жалела меня. А потом зима наступила. Я перестал сестренку с собой брать, в подвале сидела, огонь в печке, которую я своими руками собрал, поддерживала. Хлопот у меня сразу прибавилось. Нужно было и дрова найти, и еду достать, и ночью не замерзнуть. Не забывайте, мне-то всего пять с половиной годиков. С головой порядок, а силенок в руках мало. Но справлялся. Ближе к январю заболела Танечка, раскашлялась, лобик горячий-горячий. Уж побегал я по городу, пытался в аптеках выпрашивать лекарства, но не получилось. Только вода горячая была, заставлял Танечку пить побольше. Однажды кусок сахара удалось добыть, принес ей, она грызет, смеется, вроде даже на поправку пошла. Через пару дней пошел я продукты добывать и на рынке в облаву попал. Схватили меня милиционеры – и в кутузку. Я рвался, объяснял, что мне к сестренке маленькой надо, но побили немного, чтобы не шумел, и в камеру Двое суток там просидел, чуть с ума не сошел. Потом сбежал, когда в приют определили и повезли туда. На ходу из машины выскочил, чуть ноги не переломал. Хорошо, что никто не погнался. Прибежал в подвал, а там холодина, как на улице, Танечка моя лежит, вся синяя, замерзла очень, только глазками моргает. Меня увидела: «Батик, батик пишел», и смотрю – слезки покатились.
Пленный замолчал, уткнулся в ладони, глотая собственные слезы. Солоп взглянул на Ивана и кивнул головой. Тот быстро отстегнул флягу и протянул ее Семену, который сделал несколько больших глотков, опустошив сосуд до дна. Затем вытер глаза, пытаясь успокоиться.
– Извини, капитан, как вспомню, не могу сдержаться. Потерпи, недолго уже осталось слушать меня.
Отдышавшись, мужчина продолжил свой тяжелый, режущий душу рассказ:
– Я с себя коцубейку сорвал, девочку укрыл, чтобы потеплее было, а сам в одной рубашке бросился огонь разводить в печке. Хорошо, что пару спичек в заначке лежало. Раскочегарил, на улицу выскочил, снега набрать, думаю, сейчас воды вскипячу и напою Танечку. Суечусь, а сам всё болтаю и болтаю без остановки, чтобы отвлечь ее от холода. Потом чайник на огонь поставил и к ней, чтобы обнять и телом своим согреть немножко, пока потеплеет в конуре нашей. А она уже мертвая лежит. Глазки открытые, и в них слезинка замерзает…
