Ребята из шайки курили, пили по вечерам, я так и не пристрастился. На водку смотреть не мог, наверное, сторож отучил, даже запах ее не переносил. Ну а табак мне и так не нравился. Был среди нас пацан один, Кузей звали, самый образованный из всех. Рассказывал, что даже в гимназию ходил, пока на улице не оказался. Он меня читать и писать научил, с цифрами познакомил. Подберем на улице кусочек газеты, сядем вечером и давай заниматься. Мне интересно было, а шпана смеялась. Через пару лет Кузя тифом заболел и умер. Быстро так, всего за пару дней сгорел. Дальше уже я сам книги и газеты воровал, всё никак начитаться не мог. Другие за дурачка считали, но я не обижался.
Город в то время был просто пропитан страхом и смертью. Бывало, что утром находили на мостовых дорожки засохших кровавых пятен. Это значит, что ночью из двора «чрезвычайки» вывозили недавно убитых людей. Кровь сквозь доски кузова вниз просачивалась и падала на землю. Позже ее смывали дворники, чтобы народ не видел. Однажды под утро возвращались мы с одного дела, мимо нас несколько крытых грузовиков проехало. А за ними шлейф не только угарного газа, но и свежего мяса, как со скотобойни. Меня в этом плане не обманешь, запах смерти с детства хорошо знаю. Еще запомнилось, как в самом начале весны двадцать первого года Красная армия Кронштадт штурмовала. Тогда свои же морячки забунтовали, поверили советской власти, а та их круто обманула. Вот и выступили против нее. К берегу залива было не пробраться, везде войска, посты, патрули. Как штурм начался, мы с ребятами на крышу одного из домов на окраине Васильевского острова забрались и наблюдали за боем. На острове дым столбом, всё горит, полыхает, взрывается, а по снежному льду красноармейцы с винтовками прут. Говорили потом, что много убитых было, пленных кого сразу расстреляли, а кого позже в лагеря сослали или под вышку подвели. Но были и те, кто смог в Финляндию уйти. С некоторыми кронштадтскими потом встречался на Соловках. Все по политической статье сидели.
Хорошо помню, что как голод в Поволжье начался, то беспризорников в Петрограде добавилось, в городе к этому времени уже получше с пропитанием было, можно было как-то существовать. Прибился к нам один, из-под Саратова родом, такие ужасы рассказывал, как продразверстка всё зерно выгребала, за сокрытие одной горсти расстреливали. Потом люди с голодухи друг дружку жрали. Пожил он у нас, правда, недолго, исчез. Мы поначалу думали, что у него с головой не в порядке, а чуть позже по рынкам слухи поползли, будто на Волге такой голод, что матери младших детей убивают, чтобы старших прокормить. Как до такого состояния можно было довести богатые края, не понимаю.
Пленный развел руками, затем грустно усмехнулся:
– А на Соловки попал случайно, уже в самом конце двадцатых. Как-то весной сбежал из одного детдома, где зиму коротал, снова к шайке беспризорников прибился. Надо сказать, что тогда уже настоящая охота за нами шла, государство стремилось под себя перековать. Кто-то поддался, другие, не нахлебавшиеся свободы, – нет. Однажды в облаву угодил, и повязали меня чекисты. Я, когда вырывался, одного из них за руку укусил, аж до крови. Он меня со злости потом так ударил ногой в живот, думал, всё, прямо до позвоночника прошиб. Почти месяц по маленькому кровью ходил. Посадили меня в камеру, а там почти все политические. Один из них даже профессором в области медицины был. Вот он меня и выходил. Ух, человечище, такого не сломать, твердый как камень. Бывало, станет около двери и стучит в нее без конца, требует начальника. Поначалу охранники бесились, им-то неохота бегать туда-сюда по просьбе заключенного, ворвутся в камеру, изобьют профессора, а он в себя придет и снова в дверь лупит. В итоге заставил себя уважать, сам начальник тюрьмы приходил, выслушивал. Потом старика куда-то увели – и всё, больше мы не встречались. Мой суд длился ровно одну минуту. Привели в зал, судья взглядом окинул и всё: «Виновен». Вскорости меня под белы рученьки и прямиком на Соловецкий архипелаг увезли. Видимо, укушенный чекист постарался. Я тогда думал, что повезло, раз не расстреляли.
Сколько на островах насмотрелся, в аду таких издевательств не встретишь, какими советская власть заключенных награждала. Да что говорить о простых сидельцах, если в тридцатом один из охранников, Киселев его фамилия, сбежал, не выдержав творящегося произвола. Говорили, что прямо до Финляндии добрался. Спрятался, значит, от бывших «товарищей».
