Как привезли, распределили меня в 13-ю роту. Жили прямо в древнем монастыре. В бывших палатах камеры сделали с деревянными нарами, там нас и держали, а днем на работы выводили. Параша прямо на месте алтаря стояла, бочка с перекладиной. Охранники, чисто звери, развлекались, заставляли сидящих с нами попов нечистоты таскать. Работали мы с утра до позднего вечера. Лес пилили, торф добывали, камни ломали, ямы копали. Утром копаешь, вечером закапываешь. И так без конца. Из еды: миску баланды нальют да сухарь дадут. А еще проверки постоянные, без конца. Сидели в лагере в основном бывшие царские офицеры, священники, интеллигенты всякие: ученые, писатели, чиновники, были даже чекисты, чего-то там со своими не поделившие. Урок, то есть уголовников, тоже до чертиков. Как говорится, разных мастей хватало. Много было бывших большевиков. Это именно они, как и кронштадтские морячки, помогли захватить власть Ленину и его шайке. Вот и получили благодарность: кому каторжный срок, а кому и кровавую дорожку в лесную яму. Думаете, нужны вы вашей власти? У нее цель простая: удержаться любой ценой, обеспечить себя спецдачами да продпайками повкуснее. Ради этого они вас всех под землю загонят.
Гаврилов покраснел, сдерживая гнев, хотел было вскочить, но, увидев злой взгляд Солопа, лишь скрипнул зубами… Между тем Семен, зло усмехнувшись, продолжал:
– Связался на Соловках со сверстниками, дружками-уголовниками. На слабо меня один шулер взял, так я в азарте всю одежку в стос проиграл, даже портки. Осталась одна сорочка, рваная вся, вшами забитая. После этого на работу больше не ходил, под нарами прятался с такими же бедолагами. Куда нам в таком виде? Или замерзнешь насмерть, или комары сожрут. Совсем оскотинился, жрал то, чем поделятся. Чумазый, вонючий, замшелый, свежего воздуха неделями не видел, один камерный смрад вперемешку с человеческими испражнениями. Так и подох бы, да зэк один, Колосов Александр Николаевич, – говорили, что бывший военный прокурор, – каким-то образом договорился с лагерным начальством о том, чтобы из подобных мне трудовую колонию создать. Много детских жизней спас. Настоящий человек был, жалко, что в двадцать девятом отправили его в Кемь. Помню, помощник у него был, парнишка молодой, Димка Лихачев. Смешной такой, интеллигентный, всё расспрашивал про наколки, про блатную речь, истории уркаганские записывал. Бывало, наврут ему шпанята с три короба, а он и верит. Хороший был, чуть позже его тоже на материк отправили, Беломорский канал копать.
Для вашей власти я даже ребенком был классово чуждым элементом. Мне, бывало, предлагали в анкете указать, что из рабочих или крестьян, тогда, мол, и условия будут помягче. Наверное, хотели, чтобы окончательно предал память о родителях, но я не соглашался, всегда помнил свои имя и фамилию. Это ж как в любом деле: стоит один раз поддаться слабости, потом не остановишься. Вот и хлебал по собственной несогласности щедрот советских на полную катушку. На своей шкуре узнал, что такое «народная власть». Насмотрелся, как жировало начальство. Личные повара, прислуга, лощеные жены в обновках, а мы баланду пустую жрали да от голода и издевательств дохли.
– Да как ты смеешь, гнида, клеветать на партию?! – не сдержался комиссар, вскакивая из-за стола. – Учить нас тут вздумал, контра недобитая.
– Семеныч, успокойся! – Солоп устало взглянул на него и потянул за рукав, приглашая присесть обратно. Затем повернул голову к пленному: – Ты это, давай поскорее уже закругляйся со своей биографией, надоело слушать, пора на мои вопросы отвечать.
– Не торопись, капитан, – пленный усмехнулся, – еще пять минут, и всё. Потом что хочешь задавай. Обещаю.
– Давай побыстрее. – Комбат нервно смял вытащенную папиросу и бросил ее на стол.
– Приезжал как-то к нам на Соловки сам «певец революции» Горький, – Винников снова погрузился в воспоминания, – поводили его начальники по острову, нас показали. Видно же, что не дурак дядька был, всё быстро понял, глядя на голодные рожи да избитые тела. А потом статью выдал, как нам хорошо живется, почти как в раю, и с каким удовольствием исправляемся здесь, встав на путь истинный. После этого я его презирать стал за трусость, хотя раньше нравилось творчество. Но не суть, как уже говорил, насмотрелся за короткую жизнь беспредела разного. И если раньше основной целью было желание выжить, дальше одного-двух дней в будущее не заглядывал, то потом это чувство стала перекрывать жажда мести. За родителей, за сестренку названую, за мое подзаборное детство, за арестованную юность. В результате решил я бежать за границу, чтобы сил набраться, научиться чему-нибудь. Потому как большевики мне могли предложить только пожизненное рабство и смерть от побоев или расстрела.
