Выслушав ходоков, Гальченко вызвал двух автоматчиков, и вскоре найденный прячущимся в сарае староста был посажен под замок. Для Ивана Федоровича это не было таким уж необычным делом. По дороге иногда приходилось казнить людей, вступивших на коварную тропинку предательства. Для одних это был способ выжить, для других – поквитаться с властью, третьи просто хотели реализовать свои садистские потребности за счет оккупантов. Присутствие в отряде двух прокуроров из разбитых советских дивизий вносило в импровизированные суды элемент законности и правопорядка.
С рассветом, когда солнце поднялось над кронами покрытых инеем деревьев, Гальченко объявил деревенский сбор. Топчущиеся возле сельсовета жители, тихо перешептываясь, наблюдали, как один из красноармейцев перебросил веревку через толстую ветку старой березы и принялся готовить петлю. Рядом в неподвижном строю застыл отряд. В это время привели старосту, коротавшего ночь в холодном амбаре. Он шел медленно, затравленно глядя по сторонам и согревая дыханием окоченевшие руки.
– Так тебе и надо, – зашумела толпа, встречая арестованного, – будешь знать, ирод, как над народом издеваться. Гореть тебе в аду!
– Тихо! – поднял руку человек с петлицами прокурора, успокаивая присутствующих. Подождав, он громким поставленным голосом, чеканя каждое слово, принялся читать приговор, согласно которому староста, вступивший на путь сотрудничества с оккупационным режимом, приговаривался к смертной казни. Арестованному связали руки за спиной, заставили подняться на колодку и накинули петлю. В этот самый момент с жутким плачем из толпы вырвалась женщина, державшая на руках завернутого в одеяло младенца. С воем она бросилась на колени и, рыдая, принялась умолять Гальченко пощадить мужа. Тот постоял, не зная, что делать, окинул взглядом притихших крестьян, большинство из которых было в лаптях, несмотря на холод. Некоторые мелко крестились, бабы тихонько вытирали слезы, жалея человека, которого совсем недавно проклинали. Выдержав паузу, капитан махнул рукой, останавливая казнь. Взяв со старосты слово, что тот перестанет служить немцам, он отправил его домой. После этого вперед вышел комиссар отряда, который рассказал о гуманности советского народа и поклялся: если дойдут слухи, что староста не изменился, то он вернется и лично вздернет преступника.
Распустив селян, Гальченко, под удивленные взгляды своих бойцов, приказал им готовиться к выдвижению. Нужно было идти дальше, догонять фронт, звуки которого вновь заглохли.
– Ваня, что там произошло? – допытывалась в дороге Полина. – Ты ж вчера с капитаном куда-то ходил. Я у него спрашивала – молчит, как воды в рот набрал. Не верю, чтобы он старосту пожалел и на плач его жены купился.
Понимая, что девушка не отстанет, Иван рассказал ей о событиях последней ночи.
Накануне вечером, лично обойдя все посты, Гальченко вернулся в избу, намереваясь поспать в тепле. Но уже через полчаса его потревожил один из часовых:
– Товарищ капитан-лейтенант, там этот, задержанный, просит, чтобы вы подошли. Говорит, у него есть важная информация, которую передаст только командиру.
Выругавшись, Гальченко стал обуваться. Очень не хотелось из тепла возвращаться обратно в холод, но вряд ли староста стал бы беспокоить по пустякам.
Когда открыли дверь амбара, на пороге Гальченко поджидал невысокий худой мужчина, трясущийся от холода. Попросив нож, он стащил с ноги сапог и при свете зажженной свечи принялся отпарывать подкладку. Командир отряда стоял невдалеке и молча наблюдал за ловкими движениями натруженных рук арестованного.
– Держи, товарищ командир, – поковырявшись, мужчина протянул сложенный листок.
Напрягая зрение в полутьме пляшущего огонька, Гальченко прочел записку о том, что предъявитель сего документа является уполномоченным сотрудником партизанского отряда.
– Может, ты сам эту бумагу написал? – хмыкнул капитан, возвращая бумагу владельцу. – Как раз на тот случай, когда жареный петух в задницу клюнет.
– Это можно проверить. – Староста потер окоченевшие руки. – Сегодня в полночь в соседней деревне состоится партийное собрание. Будут присутствовать партизаны и местные подпольщики.
– С чего это ты вдруг решил мне такое рассказать? – Иван Федорович пристально посмотрел на арестованного. – А если я засланный переодетый полицай?
– Нет, – мужчина легонько улыбнулся, – те покрепче выглядят, довелось повидать. У ваших солдат очень изможденный вид, значит, не из районного гарнизона сюда пришли.
– Да ты глазастый, – качнул головой Гальченко. Идти в соседнюю деревню, тем более морозной ночью, совершенно не хотелось. Мало ли, вдруг там засада? Но совесть настойчиво толкала в душу, мягко нашептывая на ушко: «А если он говорит правду и завтра ты казнишь невинного человека?». Немного поборовшись с собой, командир отряда махнул рукой:
– В соседней деревне, говоришь?
Через полчаса, прихватив с собой парочку автоматчиков и старосту, он бодро шагал по колее проселочной дороги.
– Ну что, десантник, – подмигнул командир Ивану, – с нами не соскучишься? Удалось погреться?
