– Всё хорошо, – ответил тот, поеживаясь после теплой избы, – как вернемся, сразу к печке прижмусь. Главное, что хозяйка щей свежих налила. Ох, давно такой вкуснятины не ел.
– Ничего, – Гальченко усмехнулся, – как выйдем к своим, каждый день будут щи с мясом и каша. Недолго терпеть осталось.
Люди, собравшиеся на чердаке деревянного дома, были крайне удивлены, когда к ним без спроса ввалился человек в морской форме, в сопровождении вооруженных автоматчиков.
– Михалыч, кто это? – нарушил возникшую паузу один из них, коренастый мужчина средних лет, обращаясь к старосте.
– Окруженцы, – ответил тот, отступая в сторонку, – по мою душу пришли.
Вскоре слова арестованного подтвердились. Собравшиеся коммунисты в этот самый момент были заняты рассмотрением заявления старосты, в котором тот просил освободить его от возложенной миссии и забрать в отряд.
– Не могу я больше! – оправдывался Михалыч. – С одной стороны, немцы требуют план по продовольствию выполнять, с другой – партизаны есть хотят. Где мне столько жрачки добыть? Приходится выбивать у односельчан. Нутром чую, как они меня ненавидят. Из дома боюсь лишний раз ночью выйти, чтобы вилы в бок не прилетели. Лучше я в землянке жить буду и диверсии устраивать против немцев с полицаями.
– Так! – хлопнул себя по коленям пожилой человек в овчинном полушубке. – Хватит скулить! Всем сейчас тяжело! Ты думаешь, если земляки узнают, что ты партизан кормишь, кто-то из них не донесет в управу? Правильно! Донесут. На второй же день. Поэтому намотай сопли обратно на кулак и возвращайся к делу, на которое тебя партия назначила. И о последствиях не думай. После войны разберемся, кому медали, а кому кол в задницу.
Получив отказ, староста всю обратную дорогу молчал, думая о том, как бы не выместили местные жители злобу на жене или детях. И если с партизанами что-то произойдет, тогда точно никто правду не узнает, так и будет считаться предателем.
– Ну что, иди домой, отдыхай, ошибочка вышла. – Добравшись до дома мужчины, Гальченко пожал ему руку и собрался уходить.
– Погоди, товарищ командир, – остановил его Михалыч, – надо всё обдумать. Если ты меня отпустишь, завтра немцы будут знать об этом. Обязательно начнут проверять, вынюхивать. Но просто так не успокоятся.
– Ну, хочешь, я тебя завтра расстреляю, – недовольным голосом ответил Гальченко, которому очень хотелось спать, – тогда ни у кого подозрений не возникнет.
– Пойдем чайку попьем, покумекаем, – кивнул староста в сторону дома. Отправив бойцов отдыхать, командир еще долго сидел с Михалычем, думая, как помочь тому выкрутиться из патовой ситуации.
…Через несколько дней, когда вновь появившийся гул канонады приблизился и стал более различим, отряд вышел к огромному замерзшему болоту. Сзади доносился лай собак, значит, снова очередной охранный взвод сел на хвост. Теперь или отстреливаться, или уходить дальше. Иван Федорович понимал, что в складывающихся условиях принимать бой нельзя – это задержит отряд, и враги успеют подтянуть подкрепление, тем более что ближе к фронту сосредоточено гораздо больше сил, нежели в глубоком тылу. А значит, и подкрепление к фашистам придет быстрее.
Махнув рукой, он принял решение: вперед! Уставший отряд двинулся вперед, пробираясь по глубокому снегу.
Не успели дойти до середины, как из-за леса на бреющем полете прошла пара мессершмитов. Скорее всего, патрулировали небо и случайно заметили внизу группу людей. Развернувшись, самолеты прошлись пониже, рассматривая бойцов.
– Бегом! – закричал Гальченко, но вымотанные бойцы лишь обреченно кивали головами, пытаясь ускорить шаг, что было практически невозможно, так же как и спрятаться на белом пустынном поле среди редких чахлых деревьев да холмиков болотных кочек.
Зайдя на очередной круг, «мессеры» принялись строчить из пулеметов в выделяющихся на снегу людей, оставляя на земле ровные полоски пулевых следов. Отряд разбежался, кто-то принялся судорожно закапываться в снег, другие прятались за кочками, третьи продолжили путь, петляя, словно зайцы, убегающие от волка, не давая немецким летчикам прицелиться.
Иван упал за хиленькую сосенку, примостившись между нею и высокой кочкой. Рукой судорожно нагреб на себя немного снега, чтобы быть не таким заметным. Рядом, метрах в пяти, плюхнулся Гальченко, чуть правее от него залегла Полина.
Закрыв голову руками, Иван прижался к земле, стараясь слиться с ней, раствориться в болотном пейзаже, на котором начали появляться красные пятна крови товарищей, попавших под обстрел. Вдруг он услышал, как вскрикнула Полина, и, подняв голову, увидел, что та смотрит вперед с расширенными от ужаса глазами. А там, совсем близко, корчился Семен, один из красноармейцев. Пуля крупнокалиберного пулемета вошла ему в спину, прошила тело и вышла наружу, разорвав живот. Внутренности вывалились и лежали рядом, плавя своим теплом и без того горячий снег. Семен, с исказившимся от боли лицом, смотрел на врача и что-то шептал, быстро угасая. Полина попыталась вскочить и подбежать к раненому, но в ту же секунду на нее сверху упал Гальченко, прижимая к земле.
