Оливер сам во всем признался, хоть и его признание во многом напоминало обвинение. В попытке перехватить у брата пистолет, Джеймс пытался к тому же понять суть излагаемого им. Ему удалось загнать Оливера в гостиную, как в клетку. Большее в одиночку он не был способен сделать.
Парень беспокойно метался по комнате, освобождаясь от груза застрявших посреди горла обвинений, что были адресованы одновременно всем — Джеймсу, Фрее и Реймонду. Тогда Джеймс решил быть мягче, говорил с братом спокойно, без прежнего нажима. Это давалось с трудом, но он прилагал большие усилия, чтобы не перегибать палки. Его самообладание держалось на тонкой нити, что вот-вот должна была разорваться, пока не пришла Фрея, появление которой лишь усугубило положение дел.
Вряд ли ему могло прийти в голову, что Оливер действительно отважиться выстрелить. Не столько в самого себя, сколько даже в другого человека. Он был достаточно слабым, чтобы совершить подобное. И глядя на мертвецки бледное лицо брата, Джеймс не мог избавиться от мысли, что это была самая смелая и в то же время безумная вещь, на которую он решился.
Джеймс чувствовал укол вины, словно из-за того, что пистолет принадлежал ему, именно он нажал на курок. Рассуждать об этом было странно, потому что ничего нельзя было изменить. Единственное, что Джеймс мог сделать, это забрать чёртовое оружие из гостиной, не оставляя Оливера с ним наедине, но теперь мысль об этом была всего лишь сожалением, в котором не было проку.
Он больше, чем когда-либо, нуждался во Фрее. Было бы достаточно всего лишь её присутствия. Пусть она наказывала бы угнетенным молчанием, пытала полными необъятной грусти серыми глазами или же оставалась отчужденно изнеможденной, но была рядом. Джеймсу нужна была её ладонь в его ладони, теплое дыхание на коже и тихие едва различимые равномерные вдохи и выдохи. Большее не было бы лишним, но и того было бы достаточно.
Джеймс почти был уверен, что, в конце концов, она приедет. Оливер был для неё слишком важным, чтобы она упустила возможность попрощаться с ним, увидеться в последний раз, прежде чем до конца жизни довольствоваться воспоминаниями, полагаясь на память, что была для этого мнимой. Она должна была приехать, во что верил и мистер Кромфорд.
Когда она позвонила утром и сообщила, что не смогла решиться сделать то, чего от неё ожидали, Джеймс даже пытался дать ей оправдание, что было глупым, лишенным смысла занятием, от которого лишь оставался осадок. Для неё это было пределом, и Фрея была откровенно честна в признании собственной слабости. Она не могла справиться со свалившейся на голову действительностью, но что больше всего огорчало Джеймса — не позволяла ему помочь ей с этим. Он не мог сделать большее, чем просто быть рядом, но, видимо, для неё это было чем-то запредельно невозможным, иначе она решилась бы приехать, хотя бы ради него. Он не испытывал затаившуюся на сердце обиду, всего лишь небольшое огорчение, что скоро должно было пройти.
Джеймс чувствовал себя чужим на похоронах собственного брата. Казалось, под крышкой гроба был кто угодно, но только не Оливер. Он должен был оставаться в школе, скучать в четырех стенах, дожидаясь летних каникул в Сент-Айвсе, где они безрадостно встретились бы. Оливер должен был оставаться в сотнях километров отсюда, неосведомленный в трагической смерти молодого парня, имя которого, должно быть слышал, но знаком с ним никогда не был. Джеймс и сам знал о том парне немного. Наверное, некогда они перекинулись парой-тройкой слов, не более, и потому он был здесь. Наблюдал за тем, как погребалась под землю ещё одна жизнь, прошедшая мимо него.
Мрачный вид матери, облаченной в чёрное одеяние, глаза которой были сухими, но красными, скорбяще уставшее лицо отца, который за последние несколько дней заметно осунулся и постарел, свидетельствовали о том, что ошибки не было. Безызвестный парень был Оливером Кромфордом, которого Джеймс знал с самого рождения парня, разделял с ним одну кровь, фамилию и кров.
— Ты не должен был этого допустить! Не должен был дать ему этого сделать, — как заведенная, повторяла мать. Она пришла в бешенство, стоило ей увидеть Джеймса, один взгляд в сторону которого был испепеляющим. — Почему ты не следил за ним? Почему позволил это сделать? — она громко и протяжно рыдала, вырываясь вперед, чтобы ударить его или же оглушить громкостью своего голоса.
Джеймс невольно поежился от того, насколько громогласными оказались слова женщины. Они проникли ему под кожу и заставляли её кипеть в пламени обличительной жестокости. Он не возражал ей, не противился, не пытался защитить себя, что было лишним. Напротив это задело бы её ещё сильнее, что было не к лучшему для него самого. Джеймс терпел мать, поскольку ничего другого не оставалось. Опустив голову вниз, как провинившейся ребенок, молча выслушивал её, кивал головой и крепко сжимал ладони в кулаки. Её обвинения были подобны крупному граду, что силой бил по голове, в лицо и грудь, сбивая с ног. Задержав дыхание, Джеймс терпеливо ждал, когда её буря уляжеться.
