Любовь сына к девушке выдавалась Клариссе тошнотворной. То, как он защищал её, говорил о ней, даже смотрел на неё, было ей незнакомо. Мистер Кромфорд или любой другой мужчина никогда не удостаивали её подобной чести, потому она и изнывала. Она никем не была обожаема и любима в отличие от старой подруги, за любовными приключениями которой не без живого интереса наблюдала. Ей не нужны были признания, ухаживания, подарки от многих мужчин. Достаточно было, чтобы на неё обратил внимание хотя бы один. Поэтому когда Джеральд Кромфорд после нескольких безуспешных попыток сойтись с Ванессой Певензи обратился к ней сходу с предложением, она перепутала это с любовью, которой так сильно всегда жаждала. В конце концов, если она и не была той, которую он хотел, Кларисса усердно старалась стать ею, что было безуспешно. Дело было не в том, кем она была, а в том, кем стать не могла.
Фрея стала её проклятием. Сперва, Кларисса терпела дружбу девушки с младшим сыном, когда затем она влюбила в себя старшего. Если за Оливера у неё были основания переживать, в силу его мягкого поддатливого характера, то на счет Джеймса, она была предубеждена, что между ними не могло быть чего-либо серьезного. Ей даже была упоительно приятной мысль, что Джеймс разобьет девушке сердце, погубит, оставит ни с чем, но её власть над ним оказалась намного прочнее ожидаемого.
— Ты врешь, — вместе с дымом она выпустила из легких хриплый нервный смешок. — Это бред, в который ты не заставишь меня поверить, — женщина потушила сигарету, прежде чем откинулась на спинку кресла, приняв обреченный вид.
— Твоё право верить мне или нет, но Оливер появился в городе из-за неё. Ему было важно узнать обстоятельства её смерти…
— Поэтому он и убил себя? — мать подскочила с места, будто её кто ужалил. Голос стал вызывающе громким, вернув себе привычный прохладно суровый тон, к которому Джеймс привык ещё с детства. — Можешь дурачить отца, но меня даже не пытайся. Я не хочу видеть тебя завтра или когда-небудь в компании этой девушки, — Джеймсу казалось, если ненароком он увидет язык матери, тот будет раздвоенным, как у змеи. Она шипела, сычала, говорила с ним сквозь плотно сжатые зубы, но ядом отравляла лишь себя.
— Что если я ослушаюсь тебя? — выдохнул ей в лицо кольца дыма, вздернув вверх подбородок.
— Тогда я буду знать, что потеряла не одного сына, а сразу двух, — произнесла четко и ясно, без намерения выслушивать возражения, к которым Джеймс был готов в любую секунду прибегнуть. — Подумай, что для тебя важнее — семья или очередная вертихвостка, которых у тебя было и будет ещё полно.
— В скором времени она станет частью семьи, — ему нравилось наблюдать, как глаза матери загорелись нездоровым блеском. Она поджала губы и продолжала смотреть на него в упор, будто ожидала, что в любую секунду он признаеться, что это была лишь шутка. Вопреки её ожиданиям, Джеймс не намерен был этого делать. — Отец дал свое благословение. Мы поженимся, и что ты ответишь на это?
— Что ты самый большой дурак из всех, кого я встречала, — мать покачала головой, что казалась тяжелой. Опустив глаза вниз, нахмурилась, словно задумалась о чем-то на доли минуты, а затем сама же отмахнулась от этой мысли, не найдя в ней смысла. — Ты стал разочарованием всей моей жизни, Джеймс. И я хочу, чтобы ты не забывал об этом, — она похлопала парня по плечу, когда у того, наверное, впервые не нашлось слов, чтобы ответить.
Она не стала упиваться его озадаченностью. Молча развернулась и тихо ушла, оставив одного. Джеймс и сам не мог ожидать, насколько сокрушительными окажуться для него эти слова. Мнение матери никогда много для него не значило. У него вошло в привычку упрямиться, препираться и возражать ей, будто только в этом и был смысл его жизни. Порой намерено, а иногда и случайно, парень действовал женщине назло, играя с её самообладанием, что помалу давало трещину, что разрослась, пока наконец-то вовсе не разрушила всё. Это должно быть был предел её терпения, с которым она и доселе едва справлялась. Теперь же мать поставила между ними преграду, невзирая на невидимость которой, уже нельзя было разрушить.
Джеймс испытывал смешанные чувства. Это не было разочарование, грусть или же обида. Просто удар поддых, что согнул его пополам, вынудив впервые ощутить силу гнева матери, вылившегося в жестокость слов, к которым он не был готов. Ему было неприятно. На душе оставался осадок, который Джеймс пытался растворить в нескольких опрокинутых стаканах виски в гостиничном баре. К утру от алкоголя, смешанного со словами женщины, у него болела голова.
Поэтому на похоронах он не говорил ни с отцом, ни с матерью. Женщина так вовсе даже не смотрела в его сторону, будто действительно забыла о его существовании, выбросила из головы, окончательно отреклась. Невзирая на то, что Фреи не было рядом, это не изменило текущего положения. Отец игнорировал действительность, мать — его. Их семья была развалена на части, ни в одной из которых не было целостности.
