Джон не был многословен. Он и в жизни был ограничен в выражении своих эмоций, скупая горсть которых всё же не могла сравниться с пустословием Фреи, заверявшей его в чувствах куда более сильных, чем испытывала на самом деле. Его любовь отображалась не в пустых заверениях, а в учтивых осторожных жестах. Прикосновение его шероховатых сухих ладоней заставляло Фрею часто ежиться. Когда обветренные губы касались нежной щеки, она опускала голову вниз, а когда они тянулись к её губам, так и вовсе отворачивалась. Когда Джон приобнимал за талию или плечи, она всякий раз чувствовала себя неловко. Когда он отрывал её от земли, желание оказаться на прежнем месте отзывалось внутривенным страхом. И всё же Фрея даже думать себе не позволяла о том, будто всё это ей не нравилось. Упрямо убеждала себя, что всё это было от непривычки, но так ли было на самом деле?
Она плакала и смеялась, читая письмо. По прошествии двух недель не многое изменилось. Нескольку строк о поездке на корабле. Ни единой забавной истории, ни единого упоминания о людях, которые его окружали, ни единого приличного описания. Три предложения и ни слова больше. Обосновался в Нью-Йорке. Жил в съемной комнате с тремя другими парнями. По соседству с ними жила компания девушек, но «не переживай ни одна из них не сравниться с тобой». Ему удалось устроиться в автомобильный салон продавцом-консультантом. «Многие находят мой акцент забавным и милым. Наверное, в нем моё преимущество, хоть мне хотелось бы отличаться и чем-то другим».
Большую часть письма Джон посвятил ей. Много извинялся, клялся в любви, ужасно скучал. Фрея чувствовала неприятный укол в груди. От волнения кожа покрылась красными пятнами, на лбу проступили капли холодного пота. Его многословность оставляла её без слов. И она пыталась воззвать к воспоминаниям о лете, которое едва успело закончиться, но, казалось, что времени прошло куда больше, чем две недели. И она сидела в смущенной растерянности, смотрела на фото парня, что нарочно положила перед собой, и совершенно не знала, что стоило написать в ответ.
«И нарисуй что-нибудь на обратной стороне письма. Скучаю по твоим рисункам» — она грустно улыбнулась. Под рукой не совсем своевременно лежал альбом, с которым Фрея не расставалась ни на минуту. Большая половина листов была вырвана, из-за чего тот выглядел болезненно худым, но всё же в нем хранилось ещё несколько зарисовок, которых там не должно было быть. Развернула альбом. Грубо вырвала ещё несколько листов с осточертевшим лицом, скомкала их и бросила на кровать. Она должна была прекратить делать это, но не знала как. Казалось, карандаш сам двигался по бумаге, отдельно от её руки. Несколько уставших морганий, и она снова смотрела на глупое лицо Джеймса.
Достала чистый лист, разгладила, хоть тот и без того оставался ровным, взяла ручку и застыла. Осмотрелась вокруг и на бумаге отобразилось несколько сухих строк о том, как она устроилась в Оксфорде. Рассказать ей было о чем. Фрея отправила Оливеру уже пять писем, исписанных с двух сторон, но вот для Джона не находилось и пары слов. Решила начать с Алиссы, а затем цепочка потянулась и к Рейчел, Дункану, Спенсеру, сеньйору Инканти. О Джеймсе решила не упоминать, будто одно его имя, затерянное между строк, могло изобличить их поцелуй, ночную прогулку, постоянные пререкания и случайные встречи. Мысль о парне снова затмила сознание, когда Фрея и без того бессвязно описывала то одно, то другое.
Исписала до половины второй лист, когда вдруг остановилась. Можно было спросить о чем-то у Джона, пожелать ему всего лучшего и распрощаться, но этого было мало. К изречению требовались слова любви, которых она не впервые ли не могла подобрать. Написала неуверенное: «Я люблю тебя. Безумно скучаю. Иногда кажется, что ты никогда не вернешься». Казалось ли так или же она втайне надеялась на это, Фрея не решалась задавать себе подобный вопрос. И всё же эти три предложения разили сухостью и совершенным унынием. У неё будто больше не было вдохновения для любви.
Фрею наново начал снедать изнутри голос совести. Старалась мысленно вернуться к приятным летним вечерам, теплота которых вскруживала голову. Она предавалась убеждению, что любовь её была настоящей, настолько самонадеянно и крепко, что теперь не могла понять, куда это делось. Невзирая ни на что, напускное чувство было всеохватывающе сильным, несколько волнующим, но было ли дело в самом Джоне или же в его любви к ней?
Фрея винила себя в бессердечии и малодушие, которых прежде в себе не замечала. Остановила взволновано испуганный взгляд на снимке матери, закрепленном зеркальной рамой, вытащила и спросила вслух — «Что же делать?». Будь она жива, наверняка могла бы дать дочери совет.
