– Вот теперь отлично, – сказал Конда, вновь осматривая Ригрету со всех сторон.
Аяна с изумлением узнала наконец этот взгляд. Точно так же она одевала кирью Эрке Гелиэр для прогулки в парке, чтобы будущая кира Атар произвела благоприятное впечатление. А ещё она вспомнила, как бесстыдно рассматривала нежное, точёное лицо своей кирьи, наслаждаясь его красотой и соразмерностью.
Ревность рассеялась, как неверный утренний туман. Ригрета должна была произвести впечатление, и она произведёт его. Несомненно.
– Конда, а я?
– Ты ещё не появлялась в своём кафтане с птицами, – сказал Конда с улыбкой. – Ладно. Айи, пойдём, мне надо тебе кое-что сказать.
– Каждый раз, – с чувством сказала Аяна, натягивая нижнее платье. – Каждый раз я верю тебе и иду с тобой в надежде, что ты мне расскажешь какие-нибудь новости или... или хоть что-то. Каждый раз я попадаюсь на эту твою удочку. Почему?
– Смотри над словами, любовь моя. Бывает, что я действительно тебе рассказываю что-то.
– Ты тогда рассказал мне какую-то сказку о зайце, который пытался допрыгнуть до неба, и то, потому что опять отказался опускать руки, когда я пыталась стащить с тебя рубашку! Конда, что ты делаешь...
– Я вспомнил, как ты прыгала. Снимай обратно. А ну, не мешкай.
– Кир, там бумаги принесли от Расин, – крикнул Верделл от дверей женской половины.
– Иду! – хмуро отозвался Конда. – Так, любовь моя, запомни, на чём мы остановились.
– На ковре! – воскликнула Аяна, обиженно затягивая шнуровку платья и выглядывая наружу. – Конда...
Конда стоял, внимательно читая бумаги, и она шагнула обнять его, пока он не ушёл, но тут увидела взгляд Верделла, направленный на дверь комнаты Ригреты.
Ригрета шла упруго и порывисто, каждый шаг был как движение язычка пламени, которое охватывало Верделла, танцуя в его глазах. Она прошла, пылая багряным платьем, по коридору, и подол прошуршал, поддёрнутый нежными пальчиками с полированными ноготками, когда она вышла из дверей женской половины.
– Прошу прощения, кирио, – сказала она в дверях.
– Да, да. – Конда потёр переносицу, изучая бумагу. – Проходи. Верделл, мне нужно, чтобы...
Верделл стоял, потрясённый, и молчал, провожая глазами Ригрету.
– Верделл, очнись, – устало сказал Конда. – Езжай обратно и скажи, что Хаден не примут такие условия сделки. Им нет смысла откраивать треть эйнота... Верделл!
– Да, кир, – сказал Верделл, прокашливаясь. – Прости. Что? Что сказать?
– Я напишу, – сказал Конда. – Пойдём.
Аяна спустилась за ними вниз, прислонилась к косяку двери и смотрела, как Конда сосредоточенно пишет Верделлу подробные указания на листе бумаги.
– Понял? – поднял он глаза. – Давай, Анвер.
– И он? – воскликнула Аяна. – И он тоже?
– Ну не Салке Верделла же мне посылать, – удивился Конда. – Он приличный севас, твой брат. Никто в лицо его не знает, но точно приличный. Репутация у него уже хорошая, правда, его считают очень странным, потому что он содержит сэйнан, но, знаешь, это не те слабости, что не прощаются обществом. Анвер не делает ничего, что навредит репутации Анвера. Это правило игры. Кстати, об игре. Ригрета всерьёз готовится к выезду в свет. Постарайся её не затмить.
– Ты шутишь?
Конда встал и поцеловал её, потом зашёл в небольшую гардеробную и вышел уже в плаще.
– Буду поздно. Я пошёл.
Иголка ныряла между волокон плотного хлопка. Мелкие, почти невидимые обычно ворсинки, которые торчали над натянутой тканью, подсвечивались огнём в камине детской, и дракон постепенно обрастал сине-зелёной чешуёй, блестящей, сияющей.
Вышивка требовала больше света. Аяна отложила её и потянулась, глядя, как Кимат сонно двигается над игрушками.
– Кимо, Кимате, – тихо пела она, бережно перекладывая его на широкую кровать, на светлые простыни. – Скиа до коре, сене де месо, Кимо...
Она спустилась в гостиную и села у доски для дэйрто, потом разобрала камешки, оставшиеся от предыдущей партии, по чашам.
– Я вернулся, – сказал Верделл от двери. – Кир Конда?
– Его ещё нет. Заходи ко мне. Умеешь играть в дэйрто?
– Не очень. Кир Конда учил меня, но у меня плохо выходит.
– У меня тоже. Давай потренируемся.
– Дай мне фору в три камня.
– Верделл, ты смеёшься?
Камешки стучали об доску, потом с лёгким коротким шорохом занимали свои места.
– Есть кто? – заглянула в гостиную Ригрета, стряхивая куртку. – О. Здравствуй, Верделл.
Он вскочил, рассыпая камешки, и неловко стоял, глядя на ковёр в чёрно-белой ряби.
– Ох, – выдохнула Аяна. – Теперь собирать... Если Кимат найдёт...
Три головы склонились над ковром.
– Вроде всё, – сказала Аяна, заглядывая в углы и ссыпая камни в чаши. – Сколько у тебя белых, Верделл?
– Шестьдесят, – сказал он.
Ригрета остановилась.
– А их надо было считать? – с ужасом произнесла она. – Я так ссыпала...
– Да. Их сто восемьдесят белых и на одну больше чёрных.
– Да что ж такое! – всплеснула руками Ригрета.
Белые камешки из опрокинутой взмахом чаши резво раскатились по углам.
– Погодите, – сказала Ригрета, несколько раз вдохнув и выдохнув. – Я принесу вино.
Белое вино плескалось в стакане, Аяна прикусила губу.
