Вараделта фыркнула, потом закашлялась. Конда удивлённо посмотрел на неё, но она быстро вышла, направляясь к кладовой.
– Я приготовлю тебе яичницу, – сказала Аяна, зевая. – Делли принесёт остатки сыра и вчерашнего ужина. Налить тебе ачте?
– Да, пожалуйста.
Густой травяной осадок в кружке не хотел вытряхиваться, прилипая к донышку.
– Ты из этой кружки сейчас душу вытрясешь, – сказал Конда, посмеиваясь.
– Да тут травы прилипли.
– Ты заболела?
Аяна с удивлением повернулась к нему.
– С чего ты взял?!
– Ты пьёшь лекарство?
– Нет. А что тут? Минрэ, тенекта, и... вроде сальвия.
– Ты... Почему? Аяна, мы договаривались! И зачем? Я был осторожен!
– Это не моё, – удивлённо сказала Аяна, чувствуя, как остатки сна слетают. – Мой ачте на столе. – Она медленно нахмурилась. – Ригрета... Она вчера вернулась поздно...
– Тут сыр и пирог, – сказала Вараделта. – Вы чего такие потерянные, кирио?
Она удивлённо посмотрела на Конду, потом на Аяну.
– Кир уже вернулся? – спросил Тарделл, засовывая голову в дверь.
– Я тут. Я не уходил.
– Не ты, кир Конда. Кир Верделл.
– Он успел куда-то уйти? – удивилась Аяна. – Он же вечером был тут.
– Не знаю, – сказал Тарделл. – Я утром заглянул к нему, спросить, не нужно ли ещё дров, но его не было.
Конда устало прикрыл глаза. Аяна поморщилась.
– Не-ет. Конда, нет. Быть такого не может.
– Что они делали вчера?
– Пили вино, – холодея, сказала Аяна. – В гостиной. А я ушла спать.
– Понятно, – вздохнул Конда. – Ничего. Не малые дети. Разберутся.
– Она сказала, что он робкий, как ребёнок... нерешительный.
– Верделл, который в пятнадцать лет убил человека, защищая тебя, потом намеревался отметелить борова, что бил жену, а потом резал свиней и провозил контрабандный ачте, и выживал два года в рудниках? Нерешительный?
Аяна замерла. Она стояла, глядя на стены, облицованные зеленовато-серой плиткой, на деревянные шкафчики, сквозь светлую краску которых проступали затейливые узоры дерева, на тёмный подвес с начищенной утварью и на мешочки трав на одной из полок, и сквозняк из приоткрытого для Ишке окна холодил шею сзади.
– Давай я окно закрою, – сказал Конда, глядя, как слегка побледнели её губы. – Айи, ну что ты...
– Нет, нет, – опомнилась Аяна. – Не надо. Котик не сможет зайти.
– Твоего котика видели уже все, кроме меня. Может, познакомишь? Что тебя так взволновало?
Аяна села к столу и протянула ладони к Конде, а он накрыл их своими.
– Это странно, – улыбнулась она. – Ведь я знаю их по отдельности, и... просто в голове не укладывается.
– Езжай, разомни Ташту. Я поговорю с Верделлом.
Поля, холодные, серые, застыли в ожидании весны, далёкой, как маяк на дальнем берегу, который лишь угадывался с этого склона. Ташта бродил, нюхая и пощипывая траву, а Аяна сидела и смотрела, как облака сменяют друг друга над городом внизу.
Ташта не забыл команд. Он повторил всё, хотя и замешкался, неохотно вставая на колени, а валяться в холодной траве ему явно пришлось не по душе. Он с радостью поднялся, съел вялое зимнее яблоко и бодро понёс Аяну обратно к конюшне, ловя мохнатыми ушами происходящее вокруг.
Кимат носился по саду, радостно вскрикивая. Конда под недоверчивыми взглядами Луси, которая не могла привыкнуть к "странностям кира", как она это называла, смеясь, догонял его. Аяна не видела ничего зазорного в том, чтобы поиграть с ребёнком в догонялки, тем более, когда ребёнок твой собственный, но Луси это всё же смущало. Её пояснения включали фразу "кирио так не делают", и даже рассказ про приличного кира Салке Исара, который участвовал в играх самого Конды, оставляя направляющие записки, её не убедили.
– Ты смущаешь Луси.
Конда сел к ней на крылечко, разгорячённый бегом и перепрыгиванием живых изгородей, и Аяна прижалась к нему, грея ладони.
– Да? Я просто немного разогнал кровь. Есть другой способ. Показать?
Аяна посмотрела на носок своего сапога, и Конда прищурился.
– Да. Думай об этом ещё. Твои розовые уши – невыносимо привлекательное зрелище.
– Ты видел Верделла?
– Да. Он выбрал тактику отрицания. Он, похоже, защищает её честь, что бы он ни понимал под этими словами.
Аяна вздохнула, прижимаясь к его груди ухом и слушая стук его сердца. Верделл, Верделл, вихрастый мальчишка, и Ригрета, белозубая, воплощение пылающей страсти, неукротимой, не вписывающейся в рамки... Неужели Верделл нашёл своё счастье?
Утром, выходя из комнаты, Аяна услышала скрип половиц в соседней спальне, и тот, кому принадлежали шаги, явно был крупнее Ригреты. Ладно. Это их дело.
Ригрета спустилась на кухню, бодро и упруго шагая, и остановилась, глядя на Аяну.
– Заваривай. Я всё знаю.
Небольшой мешочек вынырнул из складок подола Ригреты. Она дотронулась до крышки заварника и отдёрнула пальцы, дуя на них.
– Ты не осуждаешь? – спросила она, поднимая бровь.
– Я живу с женатым мужчиной, родив от него без бумаг, и меня считают актрисой. Ты шутишь? Какое у меня право осуждать?
– Ну вот и славно, – подмигнула Ригрета.
– Ты сказала, он нерешительный, – вздохнула Аяна, ощущая, как терпкий ачте слегка вяжет язык. – Ребёнок.
