К вечеру она устала ждать. Случившееся стало казаться Ольге все печальнее.
Утром она разорвала шесть записок, прежде чем сочинила послание из трех слов: «Володя, скорей приходи!»
Шурик с охотой побежал отнести Володе записку. После происшествия у бакенов они с Васютой восхищались Володей и уважали его. Володя был настоящим героем. Во всяком случае, уж если кто из знакомых старших ребят обещал в будущем стать героем, так это был Володя Новиков.
Утро начиналось для Шурика ласково. Кругом добрый мир, в этом мире есть Володя Новиков, на которого он хотел быть похожим.
Шурик, подпрыгивая, бежал тенистыми улицами. Остывший за ночь тротуар приятно холодил босые ноги.
Кстати, у Володи есть велосипед. Он поедет к Ольге на велосипеде и прокатит Шурика.
— Володя! — крикнул Шурик, когда тот открыл ему дверь. — Воло… — Шурик запнулся, отступив перед незнакомым, замкнутым взглядом.
Володя вышел на площадку лестницы. Что? Он не хочет пустить Шурика в дом?
— Почему ты такой? — прошептал Шурик, позабыв о записке.
— Ну?! — отрывисто бросил Володя.
Шурик замолчал, испуганный непонятной враждебностью тона. Если бы лестничная площадка, на которой они стояли, вдруг завертелась каруселью, Шурик поразился бы меньше, чем сейчас, увидев это неласковое, чужое лицо. Володя повернул Шурика за плечо и презрительно подтолкнул в спину:
— Уходи! Скажи Ольге, что я не желаю больше заниматься музыкой. Сам! Сам не желаю. Не нужна мне ваша музыка. Не нужны мне вы… оба… с Ольгой!
Шурик не помнил, как сбежал с лестницы. Добрый мир рухнул. Шурик вернулся домой и молча протянул Ольге смятую в потной ладони записку:
— Он меня выгнал.
Ольга испуганно оглянулась, не слышит ли мать.
— Пойдем туда… в наш пятачок, — шепотом сказала она.
У забора, в самом конце сада, стояли кружком молоденькие ярко-зеленые елки, чуть повыше человеческого роста. Растопырили ветви и, словно девчата, взявшись за руки, водят здесь хоровод. «Пятачок» посреди елок густо зарос мелколистным брусничником. Ольга раздвинула ветви, они вошли в «пятачок» и сели в брусничник. Пахло травой, хвоей; рядом, поскрипывая, тихо качалась сосна; облака летели над вершиной сосны, как белые гуси, теряя в синем небе перья.
— Если бы я был большим, — гневно говорил Шурик, — он не посмел бы меня прогнать! Я его… я бы его…
— Шурик! Расскажи все снова.
— Что рассказывать? Выгнал, и все! «Не нужны, говорит, вы мне с вашей музыкой». Вот он каков, твой Володя!
— Шурик, он и твой тоже, — таким печальным голосом ответила Ольга, что Шурику стало жалко и себя и сестру и грустно почти до слез.
Человеческая неблагодарность поразила его.
— Может быть, он с ума сошел, Ольга?
— Нет, едва ли. Не знаю, что с ним случилось. Не знаю.
Солнце обогнуло сосну, постояло над хороводом зеленых елок и ушло; разлетелись в разные стороны тучки, как стая белых гусей, и полуденное небо над головой Ольги засинело густо и сильно. Она все сидела в брусничнике, обхватив колени руками.
— Ольгуша! Где ты, Ольга? — звала мать.
«Я не могу сказать маме об этом, — думала Ольга. — Я могла бы сказать Гале, но Галя уехала. Нет, я никому ничего не скажу. Стыдно мне, стыдно! Вот уж не думала, что ты окажешься таким злым и неблагородным, Володя!»
А Володя, после того как Шурик убежал, постоял на площадке и вернулся домой.
Его душило отчаяние. Он был несчастен.
Он так грохнул дверью, войдя в дом, что в кухне на полке зазвенела посуда.
— Ох! — тихо сказала бабушка. — Володюшка, поди-ка ко мне.
— Что там еще? Не пойду!
Все нелюбо, немило, ненужно.
Он все же вошел в кухню и отрезал горбушку черного хлеба:
— Уезжаю!
— Володюшка, остался бы дома.
— Я… я не поехал на море, чтобы здесь в кухне сидеть… Интересно мне сидеть здесь все лето!..
Рыдание перехватило Володе горло. Он отчаянно всхлипнул и выбежал, боясь расплакаться на глазах у бабушки.
Он сам не знал, куда ехать на своем велосипеде, но так его гнал, что милиционер засвистел ему вслед.
Извилистая, в пологих зеленых берегах Которосль, белый мост, дамба, Московская улица, вокзальная площадь — и вот Володя за городом.
Здесь высокое небо куполом встало над землей, широко во все стороны размахнулись поля и луга. Володя соскочил с велосипеда и пошел пешком, глядя вокруг и что-то узнавая. Вдоль шоссе то грядой протянулся низкорослый кустарник, то до края неба, как море, колышется рожь, то валами легла только что скошенная, еще не увядшая трава. Снова ольховник.
Володя вспомнил отца. Когда-то они вместе слушали Чайковского, и отец рассказал, как в чужой стороне, под чужим небом во время войны вспомнил эту дорогу, луга и невысокую поросль кустарника…
У Володи защемило сердце, он вскочил на велосипед и скова погнал его так, что в ушах засвистел ветер. Он без передышки отмахал километров пятнадцать. Ноги дрожали, когда Володя остановился наконец отдохнуть.
Позади загудела машина. Володя отвел велосипед в сторону и перелез через канаву в кустарник.
Он забрался в самую чащу, наломал веток и лег на душистую мягкую постель. Тело больно ныло от усталости. Чему ты теперь будешь радоваться, Владимир Новиков?
