Однажды Павел Афанасьевич, вернувшись с работы, бросил на спинку стула пиджак, крупными шагами прошел к радио и, включив, наклонился над ним, словно издали не мог бы услышать то, что Володя услышал из кухни, где накрывал для обеда стол. «На всех участках фронта части Народной армии, нанося удары войскам противника, продолжают наступление…»
Володя быстро вошел в комнату.
Ему было шесть лет, когда началась война с гитлеровцами, но тот воскресный день навсегда врезался в память. Так же, согнувшись, стоял над радио отец, а бабушка, занеся гребень в распущенные волосы, застыла у окна с поднятой к затылку рукой и, только когда раздались последние слова: «Победа будет за нами!» — уронила руку и что-то беззвучно зашептала, тряся седой головой. Отец выпрямился: «Повоюем, мамаша!»
Сейчас то же? Опять?
Войдя в комнату, Володя понял — война в Корее. Корею бомбят и расстреливают американские интервенты.
Сообщения о военных действиях на Корейском полуострове кончились. И новый голос, густой и сильный, возвестил: «Мы за мир! Мир победит войну!»
Отец обернулся и увидел Володю.
— Ты что? — удивился он, заметив обиду в потемневшем взгляде Володи.
— Почему я не знал? — отрывисто бросил Володя.
Володя не включал радио и во время болезни и после смерти бабушки, не читал газет — газету отец уносил с собой на завод. Володя варил обед и прибирал в комнатах. Дни текли медленно и вяло.
— Обо всем со мной говоришь, а о важном не говоришь. И о Стокгольмском воззвании не рассказал! Ни о чем! — упрекал Володя отца, наливая суп ему в тарелку. — Ешь. Я не буду. Не хочу. Разозлился.
«Разозлился — значит, ожил, — подумал Павел Афанасьевич. — Дурашка! Оберегал я тебя. Больно уж тебя подкосило. А может, зря под колпак прятал?»
— Не буянь, Владимир. Пообедай да в школу сходи. Узнай, как там у вас.
Тесный мир из четырех стен! Володя понял, как соскучился о школе, товарищах, учителях, книгах.
Он наскоро пообедал.
— А посуду сегодня твоя очередь мыть, — объявил он отцу.
— Вот как! — засмеялся отец, расположившийся отдохнуть на диване. — Не все коту масленица. Попраздновал, Павел Афанасьевич. Хватит!..
Володя шел в школу, уверенный, что узнает там необыкновенно важные новости.
«Скорее бы кончились каникулы!» — неожиданно подумал он.
Осталось недолго. Проходит лето. Умолкли птицы. А он и на Волге давно не был.
В школе тихо. В пустом вестибюле шагам отвечало гулкое эхо.
На перилах лестницы и вдоль стен пышно разрослись и причудливо раскинулись цветы. Бледно-зеленый вьюнок тянулся к окну. Возле учительской, у темного бюста Горького, в низенькой плошке цвели густо посеянные незабудки, словно голубое маленькое озеро у подножия скалы. Володя никого не встретил в школе, кроме дежурной уборщицы, протиравшей в коридоре стекла.
— Об уроках, видать, соскучился, — удивилась она. — Худущий! Иди-гуляй, жирку запасай на зиму!
Уходя, Володя заметил в вестибюле объявление:
«Родительский комитет школы организует для населения доклад о международном положении. Докладчик — учитель истории Андрей Андреевич Самсонов».
Но доклад был вчера.
Вернувшись домой, Володя угрюмо буркнул отцу:
— Побросать бы в окно все эти кастрюли и вилки! Надоело хозяйничать!
— Хозяйничать нам, брат, теперь придется долго самим, — задумчиво ответил отец.
— Дай прочитать газеты, — все так же угрюмо сказал Володя.
— Сейчас. Это я сейчас. Они у меня в прихожей, в шкафчике сложены. Не видел? Вот я их тебе принесу.
Отец вышел из комнаты. Почти суетливое стремление отца угождать его любому желанию трогало и ранило Володю. Отец стал снисходителен, мягок, встревоженно ласков, а жизнь не налаживалась.
— Здесь за две недели собрано. Читай!
Отец сложил на стол пачку газет и осторожно поглядел на Володю:
— Ты вот что… сынок… ты к товарищам, что ли, сходил бы!
Володя опустил голову. Ни за что не позволить себе заплакать, ни за что! Он забрал газеты и понес в свою комнату. Отец пошел за Володей.
— Единоличником, брат, не проживешь. Без товарищей-то… — нерешительно произнес отец, став у стола. — Жизнь, она, брат, своего требует.
— Папа! — не глядя на отца, тусклым голосом сказал Володя. — Когда бабушка заболела… остаться с ней просила, а я уехал.
Павел Афанасьевич обеими руками обхватил Володину голову и крепко прижал к груди:
— Не думай о том. Кабы знать, где упасть, соломки загодя накидал бы. Да ведь не знаешь… Лукерья Матвеевна семьдесят пять лет на земле прожила. Жизнь ее, как от звезды лучик, ясная. Об этом помни. Бо-ога-тею-щее наследство тебе бабка оставила! Внуком Лукерьи Матвеевны входишь в жизнь.
Отец опустил ладонь на кипу газет и сказал:
— А войны покуда не будет. Не дадим мы им воевать.
…Отец давно уснул, напротив в окнах погасли огни, наступила чуткая тишина ночи, а Володя читал. Его ум, долгое время бездействовавший, жадно впитывал впечатления. Мир полон событий.
Володя читал статьи об Америке. Нарисованная густыми мазками, перед ним возникала картина непонятной чужой жизни.
