Но прошло некоторое время, и Володя захотел есть. Хорошо, что он захватил с собой полкаравая черного хлеба. Хлеб был вкусный, с поджаристыми корками. Володя съел всю краюху.
На шоссе, не видные из-за кустов, изредка гудели машины, а здесь, в мелколесье, Володя был один, и одиночество начинало его тяготить.
Он незаметно уснул.
Проснувшись, Володя не понял — день, вечер? Небо затянулось серенькой пеленой облаков. Тишина на земле до самого неба.
Внезапно над кустами пронесся тягостный, воющий звук и смолк.
Володя вскочил. Из глубины ольховника ползла вечерняя сырость. Темнело. Стон повторился. Володя, крадучись, стараясь осторожно раздвигать ветви, повел из кустарника велосипед. Что там сзади, в темнеющей чаще?
Он вышел на шоссе. За кустами что-то опять простонало и гукнуло. На шоссе было не страшно, и Володя догадался — это выпь кричит над болотом. На сердце осталось смутное, темное чувство.
Скорей домой! Там бабушка…
Вечер густел, и к городу Володя подъезжал уже с зажженной фарой.
Впереди бежала широкая полоса света, а над плечами висела темнота.
Володя отпер ключом дверь и тихо ввел велосипед. Бабушка услышала. Она не спала и что-то из комнаты говорила Володе.
— Сейчас, бабушка! — крикнул он.
Привезти бы ей цветов, наломать душистых веток в лесу! Не догадался.
Володя вошел в комнату и сразу весь ослабел от ужаса.
Бабушка сидела на кровати; протягивая руки, смеялась и говорила что-то несвязно и скоро.
— Бабушка! — холодея, прошептал Володя. — Это я, бабушка!
Она покачнулась и упала навзничь в подушки.
Володя всю ночь не сомкнул глаз. Бабушка металась и бредила. К утру она очнулась, поглядела на Володю тусклыми глазами, узнала и слабо улыбнулась, с усилием растягивая потрескавшиеся, пересохшие губы:
— Чудак человек! Испить дал бы мне.
Володя кинулся поить бабушку. Стакан дрожал в руке.
— Не боись, — сказала бабушка и забылась.
Володя на цыпочках вышел из дому и побежал звать врача.
Врач, худенькая женщина в белом халате, озабоченно слушала, выстукивала бабушку, качала головой, хмурила брови:
— Крупозное двустороннее воспаление легких… Ты один с ней, мальчик?
— Один.
— Пожалуй, придется взять в больницу.
Бабушка наотрез отказалась:
— Дома я скорей отлежусь. Дома и стены помогают. Поглядите, какая у нас красота!
В окна светило яркое солнце, заливая высокую комнату праздничным светом. Бабушка лежала в белых подушках, маленькая, с запавшими глазами, и сухими быстрыми пальцами перебирала на груди одеяло.
— Товарищ доктор, наша Гражданская улица в царское время называлась Дворянской. Господа жили. Нас и близко не пускали сюда. Дворник, бывало, метлой погрозит…
— Позвони на завод, — отозвав Володю в сторону, велела врач и, назначив лечение, уехала.
Володя спустился вниз, к автомату:
— Сборочный цех.
— Алло! — ответил чужой голос.
— Позовите товарища Брунова. Очень важное дело.
— Брунов в отпуску. Уехал в деревню.
— Тогда позовите инженера Танееву. Очень важное дело. Позовите, пожалуйста!
— Инженер Танеева тоже в отпуску. На курорте.
Володя секунду подержал трубку около уха и повесил. Он не догадался сказать: «Я сын Новикова. У меня умирает бабушка».
Бабушка тихо лежала и все шарила по одеялу пальцами. Володе казалось: пока он бегал в автомат звонить, у нее ввалились щеки и губы подернулись синевой. И все, что в ней знал Володя, привычное, родное, то, что и было бабушкой, уходило куда-то…
— Сдружилась старость с убожеством, да и сама не рада, — насильно улыбнулась она. — Ты голову не вешай, Володюшка.
Володя варил бабушке кисель, давал лекарство, менял на голове лед. Она забывалась, бредила; очнувшись, звала:
— Володюшка! Мил человек, посиди возле меня.
К вечеру опять зашла врач:
— Тебе нельзя оставаться с ней одному. Скоро приедет отец?
— Через две недели.
— В фабком звонил?
Нет, Володя не звонил в фабком. Его практический опыт был слишком еще ограничен. Он позвонил в сборочный цех, потому что знал там Петю и Екатерину Михайловну. На заводе отца и на бабушкиной фабрике он никого больше не знал.
— Попросить фабком, чтоб пришли?
— Фабком не надо просить. В фабком сообщают.
Врач оставила Володю и обещала все устроить сама.
С бабушкиной фабрики приехали ночью. Приехала маленькая румяная девушка с голубыми, как цветущий лен, глазами. Она оказалась решительной и деловой и взяла все хозяйство в свои проворные руки.
— Лукерья Матвеевна! С какой заботы болеть надумали? Давно ли на отдых вас отпустили?
— От смерти не посторонишься, — чуть слышно ответила бабушка.
Она снова впала в беспамятство.
У кровати больной сменялись люди, но Володя всей душой привязался только к беленькой девушке, у которой глаза были похожи на голубые цветочки льна.
— Твоей бабке я орденом и почетом обязана, — говорила девушка Володе в бессонные ночи. — Через нее я передовой стала. Подниму я твою бабку. Помяни мое слово.
Через неделю бабушка очнулась. Володя нагнулся над ней и отпрянул: бабушка глядела на него не улыбаясь, пристально, молча.
— Бабушка! Это я! Я! — шептал Володя, гладя плоскую, как щепочка, неподвижную бабушкину руку.
На секунду ее угасающий взгляд потеплел.
— Живи! — угадал Володя.
