Мигом вскочила, натянула старые дедушкины брюки и латаную-перелатанную рубаху, подвязалась поясом давно изношенного платья. Готова! Выпила с ломтем хлеба большую кружку молока. Ее в шутку называют сиротской. Взяла на крыльце с вечера приготовленную кошулю. (Так называют здесь круглую, плетенную из ивового прута кошелку без ручек. В них обычно куры несут яйца.) В ней мы должны принести свежей травы для цыплят. Я вполне помещаюсь в кошуле, если свернусь калачиком. Улыбнулась, вспомнив шутливые слова дяди Пети: «Ты как складной метр. На тебя билет в поезде не надо покупать. Можно сложить втрое – и в чемодан».
Брат взял у дочки из орешника и накопанных в навозе красных червей. Идем по узкой бровке мимо грядок лука, капусты, огурцов. Роса, как легкая седая изморозь, лежит на каждом узорном листе. Подсолнухи наклонили к земле огромные зеленые «шляпки», отороченные золотыми оборками. Картофельная ботва мне по пояс. Мы стараемся осторожно протискиваться между ее рядами, чтобы не вызвать на себя дождь росы. И все же я умудряюсь зацепиться за мощную ботву гарбуза (тыквы). Падаю, чертыхаюсь. Вытираю выпачканные землей руки росистой травой с бровки (тропинки между соседними огородами) и, несмотря на влажные штаны, через минуту забываю о падении. Плети гарбузов колючие, шершавые, листья огромные, как зонтики. Я сламываю один и надеваю себе на голову, рогом вперед и вверх.
– Ну, как? – спрашиваю я брата.
– Глупости. Завянет быстро. Лучше из газеты пилотку сделай, раз жары боишься, – отозвался Коля.
– Не боюсь, я для красоты, – в шутку дуюсь я на непонятливого попутчика.
Он не разделяет моего восторга. Мальчишка! У него другое понятие на этот счет.
Прошли огород. Перед нами белесый от обильной росы луг. Пахнет свежестью. У самой речки туман еще не сошел, но уже редкий и неровный, разбросанный клоками у кустов камыша. Тихо. Природа еще спит.
– Рано вышли, можно было бы примгнуть еще хоть полчасика, – ворчу я.
– Днем отоспишься. Рыбалка хороша поутру, – спокойно объясняет Коля.
Ищем место, где удобный подход к воде. Лениво бурчат лягушки. Проснулся легкий ветерок. Поначалу он нехотя прошелся по верхушкам березового прилеска. Потом, как бы опомнившись, вернулся и уже более энергично и весело стал будить округу. Но растения не торопятся подчиняться ему. Игривые порывы заставляют их лишь чуть-чуть вздрагивать, потом они опять впадают в дремоту. Солнце тоже не спешит показываться, но его первые лучики уже прорвали кое-где серую ткань неба и высветили у горизонта узкие голубые полоски. И там уже четче просматриваются деревья. А на западе плотная предутренняя мгла еще обволакивает берег, и он представляет собой единое целое с темной тусклой сталью воды.
Свет быстро теснит мглу. Пока я готовила удочку и удобно устраивалась на сухом пригорке, совсем рассвело. Я пренебрегаю удилищем. Мне нравиться держать леску, намотав ее на палец. Люблю чувствовать процесс поклевки, зрительно представляя игру рыбешек около крючка, с легкой дрожью воспринимать силу подводной борьбы, оценивать размеры удачи.
Самодельный поплавок из пробки и гусиного пера спокойно стоит на одном месте. Рядом суетливо играет юркий малек. Многочисленные взаимно пересекающиеся круги указывают расположение стайки. Букашка коснулась воды. И сразу пошел процесс образования концентрических, расплывающихся, быстро угасающих окружностей. Сонный ветерок изредка морщит поверхность реки, и тогда начинает колебаться, слегка свиваться и развиваться в воде отражение ракитового куста.
Я задумчиво смотрю в стеклянную толщу воды и забываю о поплавке. Мои мысли уплывают в столь далекое и такое близкое детство. Высокий звонкий голос Коли возвращает меня из прошлого:
– Не зевай, клюет, подсекай!
Резко дергаю леску кверху. Крупный пескарь срывается и, описав дугу, падает в воду.
– Спишь? – удивляется брат.
– Задумалась, – смущенно оправдываюсь я.
Вытащила несколько окуней-«матросиков» с ладошку длиной. Мелочь не давала крупной рыбе схватить наживку. Что это плещется в углублении у самого берега? На лягушку не похоже. Спустилась к воде. О чудо! Щучка сантиметров пятнадцать длиною держит в зубах уклейку поперек туловища. Жалко рыбешку. Жертва ненамного меньше хищницы. Поймать-то сумела, но как удастся ее съесть? Я не могла пропустить столь интересное природное явление.
Продолжая медленно двигаться по поверхности воды, щучка потихоньку разворачивала рыбешку таким образом, чтобы голова оказалась в ее широкой пасти. Потом она принялась медленно всасывать добычу. Тело щучки на моих глазах раздувалось, лицевые кости оттопырились, жабры буквально вывернулись из-под них. Предельно занятая заглатыванием, хищница потеряла бдительность. Когда я дотрагивалась до ее спинки, она лишь слегка углублялась и в течение несколько секунд опять всплывала. Изо рта по-прежнему торчал хвост уклейки. Сачком я без труда выловила бы жадину-говядину. Но я не стремилась к охоте на временно беззащитную рыбу, ведь она принесла столько неожиданных и приятных минут моему «любознательному носу»!
