Дан Вторакович не рассекретил меня лишь чудом. В какой-то момент он наклюкался до поросячьего визга и начал давить своим желанием полюбоваться на мое лицо. В ход пошел даже классический бронебойный аргумент «Ты меня уважаешь?». Будучи в подпитии, Хван Цзи и господин Чан не смогли противостоять его настойчивости и мощи. В результате моя ширма оказалась перевернута, платье облили вином, а на глазу радушного хозяина образовался роскошный синяк, который я ему прописал тяжелой вазочкой. Пока ошеломленный Дан Вторакович отходил от неожиданной прыти госпожи Шу, я подхватил Юн Лана и сбежал на корабль. Даже извинения протрезвевшего хозяина дома и Чанов принимал из-за двери.
– Чтоб я еще раз влез в это орудие пытки! – заорал я, когда господин Чан поскребся ко мне и пригласил прогуляться по городу. – Эти юбки неудобные, тяжелые, и вообще – в таком виде меня несерьезно воспринимают! Не как человека, а как добычу! Если вам так надо – сами носите эту дрянь, а я больше никогда в жизни их не надену!
Как мне потом передал гогочущий матрос, вопль моей несчастной души слышали даже на мачте.
– Ладно-ладно! Я просто предложить! Простите, дайфу Лим! – воскликнул господин Чан. В голосе его звучало самое искреннее раскаяние. – Этого больше не повторится!
– Когда мы уплывем? – немного остыв, спросил я.
– Как наполним бочки водой, так сразу и отправимся!
Я выдохнул и развалился на кровати, рассматривая записку с посланием Констатора. Судя по ней, пятый день растущей луны не был привязан ко времени года, а это означало, что портал домой открывался регулярно. Конечно, если Дан Вторакович переписал всё, а не, скажем, пропустил часть надписи. Такое было вполне вероятно: стену могло засыпать песком, разрушить, затянуть растениями… Но на этот счет я решил волноваться потом, когда проверю. Если же надпись на самом деле была полной, то домой я мог вернуться уже совсем скоро. Это весьма воодушевляло.
Я спрятал записку, повертелся на жесткой койке, предвкушая скорую встречу с небоскребами, пластиком и интернетом, и прикрыл глаза. На палубе громко закричали, раздавая команды, раздался топот – и корабль качнулся, отплывая. Вскоре в дверь снова поскреблись.
– Дайфу Лим, – на этот раз это был Хван Цзи. – Дайфу Лим, мы отошли от Трехбережья.
– Хорошо, – вяло ответил я сквозь приятную дрему.
Он говорил еще что-то о качке, предупреждал не выходить, но я уже не слушал.
Первые три дня плавания прошли на удивление спокойно. Меня даже обещанная качка не мучила. Видимо, вестибулярный аппарат натренировался на жестких местных дорогах.
А вот утро четвертого дня началось с панического вопля и дикого стука в дверь:
– Доктор! Доктор Лим!
Я подскочил, даже толком не одевшись.
– А? Что? Пожар?
Дверь треснула о косяк, и на пороге встал Хван Цзы. На его руках, безвольно опустив голову на плечо, висел господин Чан. Весь в красной краске, которая текла по животу, рукам, капала на дощатый пол. Чан кашлянул, в уголке его губ надулся и лопнул алый пузырек, по подбородку потекла тонкая струйка. Меня резко затошнило. Это была вовсе не краска – кровь!
– Канат за руку… Мы развернули – и его дернуло. Крючок… – взволнованные слова донеслись до меня глухо, словно из глубокого колодца. – Доктор, помогите! Доктор!
Я попятился, не отрывая взгляда от бледного лица, и прохрипел не своим голосом:
– Я не хирург. Я не умею.
– Доктор, кроме вас, больше некому. Наш корабельный врач умер от дифтерии!
Кто-то высунулся из-за спины Хван Цзы, проскользнул в мою каюту и подтолкнул в сторону выхода. Я машинально сделал несколько шагов навстречу раненому и встал, поняв, что по коже мазнуло влажным и липким. Это была кровь, кровь господина Чана! До меня дотронулись испачканной рукой!
Пол ушел из-под ног. Я кинулся обратно в каюту, кое-как нашарил тарелку – и меня обильно вытошнило. На секунду воцарилась шокированная тишина. Но только на секунду.
– Доктор?!
– Да он же крови испугался!
– Какой он тогда доктор?
– Как же не вовремя умер Тит!
За спиной послышался сдавленный стон. Я еще раз содрогнулся в мучительном спазме и глотнул воздуха, чувствуя себя выброшенной на берег рыбой. Где-то в сознании тонко визжал изнеженный сибарит и в истерике бил холеными, не знавшими скальпеля руками, требуя вытолкнуть всех из каюты, закрыться и выпить чего-нибудь крепкого. Но на руках у матросов умирал не кто-нибудь, а господин Чан.
Я отставил тарелку и вытер рот, тяжело дыша. Каюта качалась. Перед глазами кружились люди, колени тряслись, и всё было красное-красное… Где же то безжалостное суровое нечто во мне, которое позволило срезать с себя кусок кожи?
Я выдохнул, воскрешая в памяти сумрак комнаты в Кроме Порядка и боль в груди. Я ведь был им, уверенным, привыкшим причинять боль человеком, который страшно этого не любил, но делал и не ныл… Я столько раз пытался вновь превратиться в него, когда хотел научиться трахеотомии, но он не появлялся. Неужели и теперь не получится?
